Суббота , 22 Сентябрь 2018

Главная » -- » История — в уникальных воспоминаниях.

История — в уникальных воспоминаниях.

В преддверии самого главного праздника нашей страны, мы публикуем письма-воспоминания Ольги Иосифовны Петуниной, речь в которых идет, в том числе, и о Геленджике в период Великой Отечественной войны. Письма с разрешения родственников печатаются практически без купюр.

Если в ваших семейных архивах сохранились письма ваших родных – мы с радостью напечатаем их под нашей рубрикой «Летопись «Недели». Ведь мозаика Большой истории складывается из отдельных человеческих судеб…

На  снимке: Ольга Иосифовна Петунина (1917 г.р.) с братьями Владимиром (1910 г.р.) — в центре, Николаем (1912 г.р.) справа и Иваном (1915 г.р.) слева.

Все братья с 1941 по 1945 годы находились на фронте в составе действующей армии.

Николай состоял в 137 отдельном понтонно — мостовом батальоне в войсковой части № 04435 в должности старшего сержанта принимал активное участие по разгрому немецко — фашистких захватчиков от  берегов Днепра до Балтийского моря. Был награждён боевыми наградами  – Орденом Красной звезды, медалями «За отвагу», «Отечественной войны» 2 степени, «За оборону Кавказа», «За победу над Германией».

За участие в героической обороне  Киева приказом Верховного главнокомандующего маршала Советского Союза товарища Сталина от 25 апреля 1945 года №333 за отличные боевые действия была объявлена благодарность.

 Его брат Владимир служил связистом, награждён боевым орденом  «Красной звезды». Брат Иван служил на флоте, в Севастополе. Все вернулись с войны живыми и восстанавливали народное хозяйство.

Николай Петунин работал механиком по холодильным установкам в геленджикском курортторге. Дважды избирался депутатом геленджикского районного совета. Ольга работала на геленджикском хлебзаводе заведующей лаборатории. Владимир и Иван были шахтёрами в Донбассе. Когда съезжались в Геленджик, то делились своими воспоминаниями.

 Ольга Иосифовна Петунина, письма племяннице и тезке Ольге Николаевне Петуниной из Львова в Геленджик:

 «…Мы тоже рано ушли из дома в самостоятельную жизнь и в свои 18 лет я уже имела трёхлетний стаж работы, уехала на Дальний Восток, жила и работала в Хабаровске до 19,5 лет и уже тогда видела, что такое Хасан и Ханкин-Гол, видела человеческую кровь и увечья разного пошиба.

А как мне «досталась» Отечественная война! Драпали из Львова, Геленджика, прошла весь Кавказ с госпиталем. Причём на войне встретилась со всеми своими братьями А с Николаем в 1942 году в Тбилиси прямо на улице…

В 1953 году мы сделали турне на грузовой машине (он её возил на капремонт в Тбилиси), то мы проехали весь этот путь, где я прошла пешком.

А когда возвращались, проехали военно-грузинскую дорогу, Ставропольский край, Северный Кавказ, Краснодар, Новороссийск, Геленджик.

Твоя тётушка прошла жизненных дорог много, а судьба сыграла такую штуку, что придётся кончать свою жизнь и летопись в приюте «суверенного народа».

22 июня началась война, буквально после первой бомбёжки образовалась неразбериха и паника, а дальше полное безвластие. Я сумела 24-го июня отправить своих машиной, а самой мне места не досталось. 26-го, с одной беременной женщиной Шурой — женой моего земляка и соседа Николая, сумели погрузиться в товарный вагон на открытую платформу.

2 июля добрались до Ровеньков, отвела жену земляка свекрови, а сама пошла домой.  Увидев свою развалюху, сиротливо стоящую в одиночестве, сердце сжалось и я заплакала. В огороде Владимиром был построен дом, к тому времени у него было три дочери.

Уставшая. опустошённая и печальная была встреча, не было Марии, старшей сестры. Мы не могли взять ничего из вещей и фактически были голыми. Дня через три приехала Мария, она тоже натерпелась бед.

В августе мобилизовали Владимира, осталось бабье войско с кучей детей. Дом нужно было ещё доводить. На моё счастье приехали мои соученики по школе, организовали мне помощь — побелили внутри весь дом, проолифили все рамы и полы. А потом нас начали гонять то на постройку аэродрома, то добывать какой-то камень. Когда в нашей школе открылся госпиталь, я помогала устраивать раненых.

Однажды ночью меня вызвали в военкомат, забрали документы и посадили за проволоку. Один мой знакомый, с которым я училась в школе работал в военкомате. Он отдал мне документы и посоветовал срочно смыться из города. А беременной женщине, которую я довезла до свекрови, пришло сообщение о ранении её мужа, офицера. Он лежал в госпитале в Краснодаре и просил жену приехать к нему. Она взяла в военкомате два литера на поездку, т. к она скоро должна была рожать. Вместо свекрови с ней поехала я. Много лет спустя я встретила того парня из военкомата, который сделал мне добро и поинтересовалась, что же произошло. Оказывается, поступила анонимка. Что я веду пропаганду и сею панику в нашем городе. Я свела счёты с этим типом по-своему. С его женой я работала в лаборатории мукомольного завода, а её муж, ограниченный кретин с 3-х классным образованием, был парторгом, он знал всю нашу семью.

 Когда началась война, он стал осведомителем. Мы дружили семьями и рассказывали о том, что мы пережили. Он, сволочь, хотел выслужиться, чтобы его подольше не мобилизовали на фронт. Но его мобилизовали!

И что ты думаешь?  Когда он приехал на побывку, заразил жену сифилисом, а когда это обнаружилось, то было очень длительное лечение, стоявшее им коровы и двух свиней. Об этом она нам рассказала и когда мы с Марией приехали домой в 1955 году, мы остановились у них.

 Жили они благодаря старикам мощно. Они устроили нам приём, а я закатила ему такой «победный тост», что он не знал, куда деваться и что ему делать. Я ушла и больше там не была. А через пару дней мы уехали домой во Львов.

Сделав это отступление, я потеряла последовательность своего повествования.

 Итак. Попав в Краснодар, мы разыскали её мужа. Мы сразу поняли, что при тяжёлом его ранении лечение будет длительное.

Мы нашли угол, где можно было спать, но с каждым днём приближались роды. А когда я отвела Шуру в родильный дом и родилась дочь, появился муж и сказал, что госпиталь вывозят куда-то в тыл и что делать, он не знает.

Я ему сказала, что нужно сделать, чтобы жену с ребёнком он забрал с собой.

Придумали план. В эту аферу подключили нашу хозяйку. Она всё время была связной между нами. Операция удалась, несмотря на то, что она пробыла в роддоме всего 2 дня. Мы достали белый халат, ребёнка держала хозяйка, а я была на подхвате. Раненые, которые загружались в этот санитарный вагон, знали и старались нам помочь. В общем, сделали толпу, а Шура в белом халате взяла Николая под руку и спокойно зашла с ним в вагон.

Я ждала их условного знака и молниеносно передала девочку в окно. Никто из начальства даже не заметил.

Мы были на вокзале до самого вечера, пока не ушёл санпоезд. Только тогда я вздохнула с облегчением и осталась одна.

Я послала открытку в Геленджик дяде, он мне сразу ответил, чтобы я немедленно приехала к ним, т. к. уже был сдан Ростов и немец пёр на Кубань и Кавказ.

Тепло распрощавшись с хозяйкой, я уехала.

В 1952 году я была в тресте, нашла хозяйку, за 11 лет мы не узнали друг друга, но я ей напомнила, вспоминали, поплакали и я 3 дня ночевала у неё, рассказав всю судьбу этой семьи.

В Геленджике меня приняли тепло и рассказали, что Мария прислала письмо из Средней Азии.

  Они носились со мной, я чувствовала их искренность и доброту Я занималась с мамой по хозяйству, а дядя работал бухгалтером в горсовете.

Мы собирали урожай в огороде и делали всякие припасы. Потом, в конце октября приехали Зинаида с Борькой и Ф.Н. с Верой и Аллой.

Забот прибавилось и надо было крутиться во всех отношениях. Жили дружно, трудно и надеждами.

В начале 1942 года в Геленджике начали открываться госпитали, я сразу же пошла устраиваться и меня приняли помбухом, а Зина устроилась секретарём. Где был санаторий МГУ.

Начали бомбить по-чёрному Новороссийск, доставалось и Геленджику.

Меня избрали секретарём комсомольской ячейки госпиталя, сделали членом бюро райкома города. Секретарём райкома была Наташа Шаповалова.

 Потом начали поступать навалом раненные, работы было много. Кем только мне не приходилось быть: и бухгалтером, и интендантом, и хранителем личных ценностей.

Забили госпитали до отказа на всём побережье Геленджика.

Просуществовали мы до конца июня, а потом нам была дана команда об эвакуации всех раненых, а когда отправили их, началась эвакуация госпиталей.

Но куда — в Новороссийск. Под бомбы!

Наш госпиталь погрузили на баржу. На домашнем совете решили, что еду я, а Зина остаётся в Геленджике со всеми своими.

Начальник, комиссар, начфин, начпрод, захватив близких смотались на машинах. А меня назначили комиссаром баржи, погибать, но не сдаваться, дали ориентиры Новороссийский порт, Цемесская бухта, то место, где элеватор.

В общем, мы доползли благополучно, но на выходе из Геленджикской бухты увидели мину с шипами и паренёк лет шестнадцати пожарным багром осторожно отодвинул её…

Какая была величественная красота на море, не могу описать восход солнца и состояния полного покоя и играющие стаи дельфинов, которые сопровождали нас до самой Кабардинки, а потом сразу исчезли.

Причалили на военный причал, где лежал израненный дорогой наш «Ташкент», который имел на борту женщин, детей и раненых. В Севастополе все они погибли.

 Морячки быстро нас выгрузили прямо на берег, баржа отошла, подошёл эсминец «Безупречный». Начали грузить пехотинцев в Севастополь.

Начальство появилось поздно вечером и стыдливо избегало смотреть нам в глаза. Начали командовать, но я сказала, что мы сделали всё, что могли и идём спать. А они пусть охраняют имущество, я проспала почти сутки.

Оказывается, ночью был массированный налёт на бухту, стреляли с обеих сторон батареи и зенитки. В общем, муки ада, а я даже не слышала, меня считали погибшей…

 Пробыв несколько дней в этом аду нас погрузили в вагоны и увезли аж в Сальские степи, где выгрузили на ст. «Пролетарской» в ж/д пакгауз, где у нас была настоящая спокойная жизнь. От этого покоя мы быстро оправились.

 Кормили хорошо, снабжение шло по линии нарк.обороны, а то, что было  при санатории, числилось ВЦСПС и цены были такие, что мы лавировали, как хотели. Но «курорт» кончился. Нас опять погрузили и на ст. Тихорецкой так бомбили, я никуда не бегала, но видела весь «фейеверк», было жутко. Потом мы очутились в Майкопе, заняли здание бывшего лесного техникума.

Майкоп встретил нас тишиной и благоухающим липовым запахом, чистым, безлюдным городом. Все люди выехали к родственникам в аулы. Немцы его не бомбили ни разу, но разведчики «Фокерра» летали регулярно.

 У нас были большие запасы продовольствия и жили мы, как на курорте.  Да ещё ко всему рядом с рекой Белой, парком и театром, не помню какой оперетты.

Прибыли мы 8 июля, а через 3 недели получаю телеграмму от Ивана, что он находится в Кисловодске. Разыскал он меня через политотдел Черноморского флота.  В то время уже был сдан Ростов и Батайск. Донбасс был уже в оккупации. Иван с 1937 года служил в Севастополе матросом на торпедных катерах.

Что мне было делать? Конечно, ехать! Мне дали 10-дневную «командировку» в Кисловодск, экипировали в форму, выписали литер и я поехала. Приехав в Армавир, я увидела ад кромешный, хуже, чем показывают в фильмах, вроде «Коммунист». Народу уйма, раненых. Беженцев, военных.

 Думала вернуться, но засела мысль, если он тяжело ранен, то не увижу больше. Можешь понять моё состояние? С такими грустными мыслями и в каком-то безысходном состоянии прохожу мимо забитого людьми сквера. Вижу сидит ст. лейтенант с костылями, нога в гипсе, рядом лежит окровавленный разорванный сапог, смотрит на меня воспалёнными пересохшими губами, поняла, что он хочет пить. У меня на ремне было две баклажки воды. Подхожу, даю ему напиться.

Присела рядом. Участливо спрашиваю, куда он отправляется? Оказывается, в Краснодар. Туда было незачем ехать, т. к была уже занята ст. Афипская. Я ему рассказала, куда еду и мы решили вместе добираться до Кисловодска. Он был во всех отношениях «яко пахо, яко бляхо», без денег, без питания. Я его подняла, сапог в руки и повела в зал для раненых. А когда подошёл санитарный поезд нашего направления, мы с помощью милиционера втиснулись и благополучно добрались до Кисловодска, где я его сдала в эвакопункт прямо на вокзале.

Кто бы мог подумать, что в 1944году я ехала из Тбилиси в командировку и он, уже будучи в чине майора будет выгонять меня с моего места, спутав со своим в воинском вагоне.

 Я была в гражданской форме, а лейтенанты сидели и молчали, а утром, присмотревшись, я узнала его, в тактичной форме начала его отчитывать, последовательно напомнив ему подробности конца июля 41 года. Это только нужно было посмотреть на этого ночного героя! Вот уж действительно, чего только не было в моей жизни!

Можешь себе представить, мой путь от вокзала в госпиталь, чего только я не передумала! Это был санаторий и узнав, что он здесь лежит, да ещё увидев, что он с руками и ногами, я настолько почувствовала усталость, давай вместе с ним плакать!

Пробыв у него весь световой день я со спокойной душой немедленно выехала в Майкоп. Когда мы приехали в Армавир, город был неузнаваем, пустой вокзал и притихший перед сдачей город.

Мне помог один капитан — лейтенант, это был третий на моём пути настоящий коммунист. Благодаря его мужеству, отваге и хладнокровию, мы добрались до Белореченской. Он поехал в Туапсе, а я пересела на свой поезд.

 Приехала я 3 августа. Нас в госпитале оставалось только 38 человек. Рассказала им положение дел, что видела, комиссар мой рассказ расценил как брехню, а 4 -го был сдан Армавир.

6 — го нам объявляют очередной драп — маршрут 300км. Майкоп — Хадыженская -Туапсе — и до Сухуми. Срок 10 дней.

Сами на машины, а мы на своих двоих. Часть имущества мы оставили, а мягкий инвентарь и продовольствие мы успели погрузить и отправить в Гагры в двух вагонах. Наше счастье — они дошли!

26 человек разбились на две группы, один врач и 12 человек ушли раньше, а мы на полчаса позже.

У нас ещё из Геленджика лежала женщина-лейтенант. Её сбили в районе Керчи в 1942 году. Ранение и падение были тяжёлыми. Последствия — эпилепсия, но ей некуда было ехать и она осталась в моей группе. Это горе было с ней, но я дала слово, что не оставлю её.

Когда мы вышли было 11 часов утра, не успели перейти реку, у нашей лётчицы начался приступ и невольно пришлось нашу группу разделить ещё на две. Остаюсь я, лётчица, фельдшер — кубанская казачка, один паренёк из Ростова с врождённым пороком сердца и моя подруга, с которой я познакомилась в госпитале.

 Она была депутатом Верховного совета РСФСР, имела в то время орден «Знак почёта», работала рядовой работницей на симферопольском рыбзаводе, потом стала технологом, а в Геленджик попала случайно, потеряв мужа и сына при бомбёжке в Феодосии. У нас она работала кастеляншей.

Итак, нас 5 человек, 8 пошли за первой группой. Трепал приступ Сашу 2 часа, кругом горы, жара жуткая.

 Мы находимся близко от дороги, но в лесу.

Видим, идут машины с боеприпасами, моряками и сборные всех родов войск. У нас возникла идея, как спадёт жара, голосовать на проходящие машины.

Наши вещмешки были полны провизии, документы к месту дислокации тоже были в порядке, одеты были в комбинезоны для катерников, на ногах — тапочки кожаные.

Когда жара спала, моя Ксюша, орден наверх, лётчицу с фельдшером, я с Витей сзади, выходим, голосуем.

Пять машин проехали, не взяли.

Вдруг едет ЗИС-5, в кабине морячок, с ним лейтенант, останавливаются. Мы просимся. Узнав по документам, кто мы, предлагают нам кузов, а там — торпеды, 2 штуки!

Сами они голодные, мы сразу их накормили, мы удачно разместились около ада, но чего не сделает необходимость!

Въезжаем в Хадыженскую, проезжаем через мост, видим наше начальство. Комиссар спрашивает, где остальные, мы не знали где они, но наше присутствие не обрадовало.

Переночевав, мы ранним утром ушли по дороге на Туапсе, там нам тоже повезло и перед вечером нас подобрала машина с боеприпасами, а поздним вечером так бомбили порт и город, что мы часа три лежали на мостовой и не могли поднять головы.

Нас задержал патруль и до утра мы были в комендатуре. Утром нас отпустили и мы пошли пёхом.

 Началась жара, на наше счастье мы попали на КП и это было для нас спасение т. к. все машины проверялись. Мы сели завтракать вблизи дороги, к нам подошёл старший по караулу, увидел нашу трапезу, а мы, поняв, что он голодный, пригласили и накормили., даже угостили спиртом (у нас было три баклажки).

 Первой же машиной мы быстро доехали до ст. Лазаревской и остановились в какой -то ореховой роще. Пошли мыться на море, увидели свои машины, решили не выдавать себя. Быстро привели себя в порядок, углубились в рощу и решили переночевать здесь.

 Всю ночь на нас сыпались орехи — фундук!

Утром хорошо отдохнувшие, быстро поев, вышли на дорогу и дойдя до очередного КП у нашей Саши опять начался приступ и опять нам повезло — ехала машина, гружёная ватой в тюках. Там был врач, он помог ей, а узнав, кто мы, взял нас в машину и довёз до Гагры 

Это было 10 августа, а 8-го был оставлен Майкоп. Начальство тоже прикатило, но позже. На этот раз молчали. Здесь мы узнали, что прибыли наши два вагона и их переадресовали на Сухуми. Здесь нас уже питанием не снабдили, а дали талоны для отваривания на продпунктах. В этот же день мы уехали на каких-то открытых платформах с частями машин.

Помню, что высадились ночью в районе Нового Афона, утром нашли продпункт и получив продукты на «взвод», часть продали и пошли на море купаться. Идём, прекрасный денёк и очень красивый городок, тихий и чистый. Увидели группу морячков, сидящих в тени одного небольшого домика. Они показались нам такими измождёнными и безразличными ко всему. Что удивило нас очень. Мы подошли. Оказалось, что это моряки-подводники, которые были спасены с потонувшей лодки.

Мы давай их угощать всем, что у нас было, угостили и разведённым спиртом. Они были нам так благодарны и рассказали, что их командир ушёл искать машину на Сухуми.

 Командир проверил наши документы и взял в машину. 12-го мы были уже в Сухуми. В городе мы не знали, куда приткнуться и решили, что остановимся у какой-нибудь старушки и будем ждать.

 Сходили на товарную станцию, узнали, что вагоны прибыли, но ещё не разгружали. Вся беда в том, что мы не встречали на протяжении всего пути наших.

13 мы пошли на базар и увидели нашу машину, стоявшую у дома, а шофёр накачивал спустившуюся шину.

Мой начфин с семьёй сидели во дворе. Мой начальник по бухгалтерии был хороший дядька, хорошо знал моего дядю и относился ко мне по-отечески.

Они тоже мне сказали, что никого из наших не встречали.

 Вагоны свои мы разгрузили и сняли дом у одного абхазца. быстро при помощи каких-то вояк.

14 -го я пошла на море искупаться и постирать комбинезон, ко мне присоединился морячок, рядом был большой баркас, а слева подошёл пароход с детьми, откуда, не знаю. Погода была солнечная, хорошая.

 Вдруг мы услышали гул немецких самолётов и сразу же увидели вереницу летящих бомб на этот пароход.

 Первый взрыв я слышала, а второй нет. Вынырнула, ничего не могу понять, кругом мазут, морячок плавает чёрный, как чёрт.

 Меня охватил страх, берег показался таким далёким, морячку я сказала, что не умею плавать.

Он поднырнул, дна не достал, но он оказался на высоте, объяснил мне, чтобы я его не хватала, он подплыл, схватил меня за руку, а сам двигался вперёд, всё время мерил дно.

 И когда мог встать на дно, я обрела второе дыхание и благополучно вылезла на берег. Места я не узнала. Баркас был перевёрнут, еле отыскала комбинезон и ремень с планшетом, где были мои документы и деньги.

В голове был какой-то звон и я не могла понять, что со мной происходит.

Потом я услышала душераздирающий крик о помощи, схватив комбинезон с ремнём мазутное чудовище в трусах и бюстгалтере без сознания, что она делает помчалась по набережной и по улицам, пока не добралась до своего пристанища.

На меня смотрели, как на сумасшедшую, сделали какой-то укол. Я уснула и проспала до самого вечера.

Пришла в себя. Проснувшись от того, что меня кто-то обтирает. Это Ксюша приводила меня в порядок.

 В общем я поняла, что от волны была контузия и если бы я не вынырнула, и мне не помог моряк, это была бы самая лёгкая смерть. Неделю я отходила.

А потом дежурила у нашего имущества. Потом мы получили команду передать медперсонал в один из сухумских госпиталей, всё имущество сдать. Госпиталь расформировать. Выехать в Тбилиси с ликвидационным балансом, вольнонаёмный состав уволить.

 Мы сняли вблизи Сухуми дом, все материально ответственные люди остались, Сашу устроили в госпиталь, Маша-фельдшер погибла в Сухуми от бомбы.  И осталось нас — верных друзей трое.

Устроились мы, 12 человек у одного абхазца, в пригороде Сухуми.

Убили сразу двух зайцев бомбить стали меньше и в спокойной обстановке подвести итоги работы нашего госпиталя.

Погода, условия, обилие фруктов и овощей, курорт! Но всему приходит конец, курорт наш закончился дней через 10.

Нужно было ехать сдавать дела в Тбилиси, а после сдачи дел всех вольнонаёмных увольняли. Военнообязанные должны были получить новые назначения дальнейшей службы.

В первых числах сентября мы погрузились вместе с другими госпиталями, вернее, их остатками и поехали.

По прибытию нас разместили в парке по Плехановскому проспекту, в бывшем кинотеатре. Тут же был и ресторан, где мы питались по талонам, но без хлеба. В этом клубе собрали 10 бывших госпиталей.

Итак, Тбилиси! Он создан для того, чтобы поражать! Этот город нельзя спутать ни с каким другим.

Величавая Кура, прекрасные мосты и набережные, сказочные купола, мечети всяких религий и вероисповеданий, армянской, магометанской, синагог и прочее.

Над Курой высятся скалы, а на них серпантины — столетние дома.

Чистый, уютный, зелёный и такой гостеприимный! Все лавины, хлынувшие с тех мест, уничтожая всё на своём пути в то грозное время — это фашисткий сапог… Такое может только присниться.

Наша деятельность подходила к концу и мы уже получили расчёт. Решено, что будем подыскивать себе работу и зимовать здесь.

 Начальник госпиталя уезжала начальником сан. поезда, комиссар, в какую-то часть.

Мы решили устроить прощальный завтрак.

Дочь начфина должна была принести хлеб из магазина, а нас с Витей отправили на базар за фруктами и овощами.

Отойдя метров 150 от нашего парка мы видим генерала с красивой женщиной, выходящих из машины марки «опель-адмирал», а за рулём вижу твоего папу вижу твоего папу, моего брата, Николая. Обалдеваю, ничего не понимаю, даже по имени не припомню, кричу ему «Ниппель!» — такое прозвище было у него за любовь к технике. Обалдеваю, ничего не понимаю. Договорились о встрече.

Когда мы вернулись к своим и я рассказала, что встретила брата, мне никто не поверил. Витя подтвердил, но всё было бесполезно.

Прошёл примерно час, мы пошли в столовую, влетает дочка нашего начфина со словами «Тётя Оля, я привела к вам вашего брата!» И заводит Николая! Оказывается, он зашёл в магазин, где отоваривали хлеб, чтобы узнать, где находится этот парк, а девочка спросила, кто ему нужен. Он ей сказал, что час назад он встретил сестру. Ей дали без очереди хлеб и он на машине заехал прямо в парк.

 Многие признали, что мы похожи. Он с нами покушал.

Всё дело в том, что я его в детстве плохо помню, он рано ушёл «в жизнь», работал с 12 лет, потом учился, потом с нами не жил.

Разница в 8 лет сохранила отдельные штрихи, в 1940 году он приезжал во Львов летом, но я ещё жила на Дальнем Востоке.

Решили, что я остаюсь здесь. У меня был адрес, где можно было снять угол в одной армянской семье.

Мы забрали мои вещи, товарищи мои насовали мне столько, что можно было жить год, не работая.

Николай с товарищами Сашей Пушкиным и Рахимом приехали вечером, привезли канистру с керосином, бутыль с каким-то жиром, вина, консервы.

Жилось мне легко и просто, если брат надолго уезжал, помогали его друзья.

Рахим был очень заботлив по снабжению, у него была жена и трое детей.

А Саша Пушкин бывал редко, но ходил со мной в театр или в кино, у него тоже была жена и ребёнок.

Наступил 1943 год. У Николая случилась какая-то авария и он с Пушкиным был переведён в 44 автобронетанковые мастерские, возил комиссара, а Пушкин работал в цехе. Рахим остался в старой части.

Зимой 43 года я тоже была принята вольнонаёмной в штаб. Работала в продотделе части. Летом нас разыскал Валентин Николаевич, который ехал в Геленджик, чтобы забрать семью. К тому времени брата Николая, Рахима и Пушкина отправили на фронт и родственников встречала я одна.

Николай с фронта мне не писал и я ничего не знала о его судьбе до 1944 года.  В это время на фронт брали уже женщин, нужны были пополнения. Но я не хотела облачаться в солдатскую форму, видя в каких условиях проходила их служба.

В сентябре 43 года случилась ещё одна удивительная встреча: меня разыскал ст. лейтенант Николай, тот самый из госпиталя, жена которого родила в Краснодаре дочь, а я способствовала, чтобы они уехали с госпиталем все вместе.

Семья его жила в Азербайджане, в каком-то месте, где раньше жили семьи немецких колонистов.

 Там было много эвакуированных. Я подала заявление на расчёт и собрав свои пожитки уехала с ним на машине в Грюнфельд (это в 6 км от ст. Аксатафа).

 Там жили 7 семей русских и много диких азербайджанцев.

Стояло несколько воинских частей.

Помогали им с уборкой урожая, а наши земляки носили нам кукурузу, виноград.

Все жили трудно, но не унывали.

Через две недели Николай приехал за нами, он получил назначение в Ленинакан (в Армянскую ССР), в крепость на границе с Турцией.

Там была строгая пропускная система и он вписал меня сводной сестрой, с тех пор я стала звать его «эрзац-братом».

Ехали мы машиной двое суток, мама родная, кругом горы, горы, горы…, кругом дикий пейзаж и дикие люди!

Завёз он нас в крепость, там одни вояки и жёны начальства.

В крепости было много войска, граница видна, готовность №1, Турция рядом. Ленинакан  — бывший Алексадрополь стоит на высоте 1600м над уровнем моря.

 В 1922 году была война, Турция забрала себе всю область, которая равнялась нашей Украине, да ещё устроила резню. По указу Екатерины вдоль всей границы были построены крепости и казармы.

Я решила искать работу и пошла осмотреть город.

 В то время это был маленький городишка с глинобитными и каменными домами, ну и много домов начальства разных родов войск армейского пошиба.

 Побывала на базаре, решила наведаться в «заготзерно». 

Там заведующей была армянка, но она прилично знала русский язык, она мне посоветовала обратиться в армейский склад, который находился поблизости.

 Мне повезло, после проверки документов меня взяли начальником лаборатории, т. к. бывшая уезжает домой, в Новороссийск. Это была Аня Коккинаки, жена младшего из братьев — знаменитых лётчиков.

Приступив к работе я прежде всего ознакомилась с состоянием дел на складах.

С требованиями к лаборатории.

Мне стала ясна одна истина — время военное, тяжёлое, ассортимент очень беден, весь штаб складского состава, особенно начальники отделов — люди случайные и в прошлом далеки от интендантской службы несмотря на капитанские звания очень малограмотны и всем за 60 лет. Материально ответственные лица более опытные, а их помощницы — женщины, которые знали складской учёт.

Из истории Отечественной войны тебе известно, что нашими союзниками были Америка и Англия и в этот период все три державы ввели свои войска в Иран. Были какие-то зоны контроля, мы контролировали всю территорию Курдистана с главным городом Тебризом и всю зону, граничащую вдоль Армении и Азербайджана.

Все грузы, идущие из Америки, шли через Персидский залив без помех т. к. немцы были заняты тем, что контролировали весь воздушный и подводный флот, все бои на северном и восточном путях имели цель не пропустить к Мурманску и Дальнему Востоку караваны англичан.

 К тому времени Россия истекала кровью, немцев отогнали от Москвы и Сталинграда, но повсюду шли ожесточённейшие, кровопролитнейшие бои. Тем более у Кавказских гор, а на Эльбрусе давно уж маячил фашистский флаг.

Через пару недель, как я приступила к работе, меня командировали на какое-то срочное совещание начальников лабораторий в продотдел западного фронта Тбилиси. Я отказывалась ехать, говорила, что много работы, а я только осваиваюсь на новом месте. Но сказали, что это не обсуждается.

В Тбилиси я встретила своего преподавателя из Москвы, который преподавал у нас на факультативных закрытых курсах по внешней торговле. Его лекции мы слушали с упоением, он побывал во многих странах, как торгпред и был очень эрудированным человеком.

Я набралась смелости и поздоровалась: «Здравствуйте, Сергей Валентинович», сказав при каких обстоятельствах я его знаю. Он меня обнял по-отцовски и повёл в свой кабинет. Расспросил о моей трудовой деятельности, внимательно выслушал и пригласил моего непосредственного начальника, подполковника, армянина.

Мне объяснили срочность и важность этого совещания: к нам на склад в ближайшее время пойдёт очень много продовольствия из Америки. Все склады западного фронта будут принимать их, поэтому и собрали совещание.

Я набралась смелости и решила высказать своё мнение по поводу хаоса в наших бакалейных складах и если намечаются большие поступления предложила весь ассортимент поместить в один склад, освободив остальные помещения под новое поступление для массового приёма. Подполковник мне прямо сказал, что я являюсь зам. начальника по качеству и мне даётся полное право делать распоряжения для пользы дела и следить за исполнением этих приказов. Я воспрянула духом.

Совещание проходило при центральной лаборатории Западного фронта, присутствовало 11 человек из 3-х республик.

Мы занимались по 12 часов в сутки, нам показали весь ассортимент поступлений на тот период. Всё было вскрыто и опробовано по всем требованиям того времени.

Никто из нас не знал английского языка, поэтому нам показали наглядно внешний вид банок, их содержимое и вкусовые качества, а потом начали изучать все весовые обозначения, начиная с унций и кончая галлонами и баррелями.

Потом прошли курс замен мясных и мясорастительного ассортимента.

Потом курс жиров и их разновидностей, ну и лабораторные занятия в смысле усвояемости.

У меня всё шло нормально, я старалась потому, что знала, надо работать и работать много в окружающем мире ёлдашей, товарищей и безграмотного «доблестного» войска стариков и иже с ними.

Начальник склада был душа-человек и фамилию имел подходящую — Добробог, и я в последующей работе его никогда не подвела.

Он был в чине капитана, окончил накануне войны институт красной профессуры в Харькове, имел жену, ревнивую дуру и троих детей.

Жили они в доме начсостава в расположении нашей территории.

Когда я приехала из Тбилиси, он уже получил указание о моей самодеятельности и мы в темпе провернули операцию «перемещение», где работало до 3-х рот солдат войск НКВД. Дома было всё в порядке, я получала карточку на хлеб, литерный паёк был большим подспорьем в питании всей семьи «эрзац-брата».

Я их предупредила, что у меня будет очень много работы, пусть меня никогда не ждут, я буду всегда сыта, а если заночую, то позвоню в часть, где служил Николай. Он был где-то на заготовках, привёз мешок картофеля и 100кг капусты.

В общем, проблема питания полностью была решена.

И пошла продукция от союзников, захлестнула так, что работали днём и ночью.

Продукция была отменного качества и в разнообразном ассортименте.

Был приказ доставить все образцы поступающей продукции в центральную лабораторию. В этой поездке меня уже сопровождал солдат. Сдав образцы, я успела побывать в семье моего московского профессора и угостила их подарочком — деликатесами, от которых они были в восторге. Его самого дома не оказалось, он был в Америке, но жена и внучки встретили меня очень радушно. Так завязалась наша дружба.

 Приехав домой, я получила все карточки и талон на литерный паёк. Дома решили, что поедем с Николаем его отоваривать (магазин был закрытого типа), вход по удостоверениям личности. Зайдя в него, мы ахнули от ассортимента.  Мы так отоварились, что хватило бы на семью 10 человек и когда приехали домой, Шура не верила, что это можно было купить за 40 рублей.

Подошло 7 ноября, у меня было дежурство с 12 часов дня до 21 часов вечера.

Накрыли стол к завтраку по-праздничному.

К Николаю по делам зашёл его помощник, старшина, заместитель Николая по технической части в автобатальоне. Он вызвался отвезти меня на работу. Так началась наша дружба.  Новый год мы тоже встречали вместе.

В начале февраля 1944 года скоропостижно скончалась Шура, для нас это был неожиданный удар. Что делать? Галке всего два годика.

 Было решено, что её нужно отвезти к бабушке в Ровеньки, который к тому времени освободили.

Мой начальник склада разрешил десятидневный отпуск мы отвезли её домой.

Побыв дома всего три дня, я узнала, что все живы, Мария вернулась из Средней Азии. В семье были нелады с мужем. Видя их нужду, по прибытии в Ленинакан, я стала им с т. Таней высылать по 30 рублей в месяц, пока не вернулся Владимир.

По приезду на следующий день я переехала в наш дом комсостава, где мне была приготовлена комната.

До декабря 1943 года мы приняли очень много продовольствия от союзников. Работа была адская, но интересная, ведь такого ассортимента мы никогда не видели и не имели понятия. Очень быстро мы научились распознавать содержимое банки, освоили меры веса и ошибок было немного.

Отапливать склады начали в октябре и за температурой следили очень внимательно.

Часто навещало нас начальство фронта и мы систематически выдерживали их нудные советы.

 По работе в лаборатории никаких претензий не было, т. к. я знала суть дела и задачи: приём, хранение.

Качественно сохранить и выдать или отгрузить.

 Мы производили сложные химические анализы, а на органолептике так нашибли опыт, что могли спорить с любой экспертизой.

Аня по специальности была технолог цементного завода в Новороссийске, причём 4 года вообще не работала, жила в Витебске с мужем, братом Владимира, который погиб в первые дни войны в чине младшего лейтенанта авиации.

У нас в лаборатории и у начальника склада мы сделали витрины всего ассортимента с переводом содержимого на русский язык. Если хочешь, это эталон нашего склада и наша заслуга.

 Я быстро нашла общий язык с коллективом, несмотря на то, что не знала армянского языка, но вместе с ними делала всю черную работу столько, сколько было нужно.

Когда я переехала в наш дом, мне очень понравилась моя светёлка и я была на двадцатом небе от счастья.

 Комнату я привела в порядок, обстановка меня устраивала, было всё необходимое, а постель и мелочи у меня были свои.

Николай и Михаил в коридоре наделали всяких полок, вешалку, в комнате (10кв.м.) была ниша и нам у меня был «богатейший» гардероб 

Комната была тёплой, но кроме печи времён императрицы Екатерины был керогаз о двух фитилях, что в то время было большой роскошью.

 Мужчины мне привезли пустые ящики, где я хранила продукты, ведро капусты и ящик картофеля.

Так как у нас было траурное настроение, 23 февраля я пригласила их на праздничный обед. День у нас был выходной, мы сходили на кладбище, а потом весь день и вечер провели вместе.

Исполнилось 40 дней со дня смерти Шуры.

Помянули у Ани. Её мама и многочисленные сёстры настояли на этом. Ко дню Красной армии и Военно-морского флота и к 8 марта мы с Аней получили благодарности от командования.

По этому случаю мы устроили приём в лаборатории для очень узкого круга лиц (8 человек). У нас было окно приёма, мы отдыхали, посещали дневные сеансы в кино, где шли американские фильмы, а также стали ходить компанией в дом офицеров. А больше ходить было некуда.

Ходили друг к другу в гости и устраивали дружеские обеды и ужины.

В начале мая мы с Аней поехали в Ереван, пробыли там два дня, сходили в театр, смотрели американские фильмы, побывали на родственном складе. Наш против этого был сказкой по всем параметрам.

В общем увидели и Арарат, и араратскую долину.

По приезде через несколько дней я опять уехала в Тбилиси на очередной вызов и пробыла там 4 дня.

 К тому времени мы с Михаилом хорошо знали друг друга, хотя встречались редко.

Аня ожидала вызова из Новороссийска от свекрови, а месяц спустя мы её проводили в родной город. Переписывались мы с ней регулярно.

В лабораторию была принята десятиклассница Люда, которая уже была замужем. Оказалась способной и я её быстро обучила делать анализы по хлебу с гарнизонной пекарни и по каким-то другим продуктам.

Самые сложные делала я сама, заставляя её набираться опыта, видела, что ей это интересно и из неё будет толк. И я в ней не ошиблась. 

Со временем склад наш переименовали в воинскую часть, заменили удостоверения, наркомат обороны переименовали в министерство обороны.

Наблюдая за окружающими меня коллегами, я сделала вывод, что от некоторых из них нужно держаться подальше, нужно быть независимой и держать «ушки на макушке»

Были у меня уже хорошо знакомые: начальник медчасти майор м/с Элико Гогия и два ветврача с соседнего полка.

С Элико я познакомилась ещё при Ане, она была хирургом на фронте где-то в районе Харькова. Выйдя после операции подышать свежим воздухом, угодила под немецкий автомат. Лишилась двух рёбер и провалялась в госпитале более года, попала в авиачасть в БАО (батальон аэродромного обслуживания)

В то время у нас свирепствовала малярия, спасались только хинином.

Я работала только несколько дней. Она пришла просить, разливать этот хинин по определённым дозам. Аня что-то заартачилась, а я, поняв суть её просьбы, достала аналитические весы, установила их и попросила дать мне тигельки и сказать дозы.

 По взгляду Ани я поняла, что она никогда не работала на этих весах, не понимает сути просьбы. Я попросила нарезать бумагу для пакетиков. За час я им навешала 500 пакетиков и покорила Элико.

Когда я переехала в наш дом, мы с ней ещё больше подружились, я ходила к ней купаться, она — вместе провести время, сходить в кино или на рынок. А ветврачи приходили в нашу лабораторию готовить свои вонючие дозы для лечения лошадей. Шутя я их называла «балетно-копытное войско»

 Дружила с семьёй Ани (их ещё оставалось 7 человек) Зина была старшей, она нигде не работала, её муж был командиром полка. Она прекрасно шила, а девчата были на попечении бабушки и тёток.

И ещё я подружилась с одной еврейской семьёй. Мина работала у нас помзавскладом рыбной секции, а её сестра Муся работала дворником своего дома. Её сыну Эдику тогда было лет пять. Муж её погиб под Сталинградом в чине майора, а до войны они жили во Львове.

 Жила она в однокомнатной квартире, а двухкомнатную занимала жена генерала с двумя детьми.

Муся вела хозяйство и иногда давала мне денег взаймы, т. к. она получала пособие за мужа. В 1946 году, когда я приехала во Львов, они приехали тоже, купили квартиру, а Мину я устроила на фабрику секретарём. Умерла она в 1960 году.

Муся живёт с полковником, он окончил политехнический институт, уже имеет внука, Муся в свои 74 года совсем немощная, а всё ползает ко мне.

После отъезда Ани я решила обновить свой гардероб — пошить мне сарафан из хорошей ткани, чтобы я могла носить его с блузкой или с жакетом, а также для зимы и осени сшить из хорошего английского габардина гимнастёрку цвета хаки, сшить новые сапоги и заказать выходные туфли, а те, что у меня были, пусть будут как каждодневные, особенно при посещении начальства.

Когда мы прикинули — сумма оказалась 1000 рублей. 

Но где их взять?

Мой оклад составлял 75 рублей. Из этой суммы у меня были вычеты — облигации 10 рублей, бездетность, членские взносы и т. п.

Я продавала хлебную карточку и высылала Марии 30рублей и т. Пане 30 рублей.

Оставался мой литерный паёк. По тем ценам, что существовали в то время, его можно было загнать рублей за 400 — 500.

Я договорилась с Зиной, что мы подберём материал и она мне пошьёт, а сапожника будем искать.

Начиная с 1 июля 1944 года, я буду отдавать ей литерную карточку. Договорились и начали действовать. Сарафан, блузка и гимнастёрка получились просто чудо, потом я заняла у Муси 700 рублей и заказала у одного армянина туфли цвета какао с молоком. Зина достала крой на хромовые сапожки и в военторговской мастерской стали шить мне сапоги с учётом шерстяного носка. Ведь морозы были лютые.

Прикинув, я решила, что расплачусь с долгами к октябрьским праздникам.  Но в октябре все долги я выплатила безболезненно, да ещё купила себе офицерский ремень.

Мы получили команду отгружать всю продукцию, что была принята с таким трудом в 1943 году и весной 1944года.

А в середине июля нам без всякого предупреждения двинули несколько десятков платформ под усиленной охраной с консервами навалом, деформированных, чёрт знает какой расфасовки и содержания.

Это ж надо!

 Мне крупно повезло, почти с первого дня работа была трудной и беспрерывной, а теперь снова ад!

Об отпуске и речи быть не могло! 1944 год, сама можешь представить обстановку, отовсюду гонят фашистов, а нам продовольствия нужно всё больше и больше, вся страна живёт по строгим продовольственным нормам.

Нужно ведь прокормить голодающих людей, армию, госпитали, да и народ.

Начальник срочно выехал в Тбилиси и приехал оттуда почерневший.

Через пару дней приехал мой начальник, подполковник. Увидев эти египетские пирамиды изрёк: «да, на этой продукции можно заработать так, что и головы не сносить».

Я решила возразить в том смысле «какая разница, где её терять». Он меня по-отечески обнял, пошли с ним в лабораторию, пригласив начальника, комиссара, начальника особого отдела.

  Мы с Людой живенько нарезали бутербродов и нагрели чай. Люду я послала на пекарню за начальником пекарни, чтобы пришёл к нам и принёс буханку хлеба.

Я думала, на этом всё и кончится, ан нет!

После этого мы вновь пошли по складам. Зайдя в одну пустую секцию, он увидел батарею банок из последнего поступления и сразу же спросил, что это за выставка?

Я объясняю, что мы проводим показательные разборы всех дефектов поступлений консервов, которые должны отбраковываться всем штатом ответственных лиц. «Это ваша инициатива?» — Нет, общая, вызванная необходимостью в нашем положении. «Сколько вам нужно людей?», обращается он к начальнику склада, тот бухнул — «полк на два месяца».

Из секции все вышли с грустным настроением, перед глазами горы искорёженных банок и чёрт его знает, что с ними делать.

Состоялось совещание, проблем было много, а выход один — сортировать.

 На следующий день приехали машины с солдатами, командирами, полевыми кухнями, медиками.

Мы боялись одного, чтобы солдаты по тыловой норме могут злоупотребить в ущерб своему желудку и съесть недоброкачественное содержимые из банок и отравиться плюс разные национальности и вкусы.

 Всем всё объяснили и с каждым днём убеждались, что всё будет хорошо.

 Брак отсортировали, доброкачественное складывали в складе по ассортименту.

Работали в две смены, мы с Людой тоже дежурили посменно.

Зачастил ко мне Михаил, что греха таить, он мне нравился. Он уезжал на уборочные работы на неизвестное время, обещал писать.

Работа двигалась нормально и я малость успокоилась.

Консервы реализовывали в районе наших воинских частей, так как ни тары, ни уверенности, что попадутся некачественные банки, не было.

Все недоброкачественные банки спец взвод куда-то увозил и уничтожал, обливая керосином и закапывая.

В один из дней нам сообщили, что к нам едет сам комдив в генеральском чине. Переполох поднялся хуже пожара, но я не боялась, я ведь была вольнонаёмная. Да и совесть у меня была чиста.

Представь себе картину две роты солдат, курносые, плосколицые, раскосые ребята всех национальностей вплоть до чукчей, старательно осматривают каждую банку и раскладывают по кучам в течении 12 часов.

 Работали они хорошо, радовались, что это не поле боя и они могли вволю покушать.

Наше начальство, узнав, что к нам едет генерал, забегало, а я себе потихонечку делаю своё дело.

Вечером сходила к Элико выкупаться, почаёвничали, мне Элико посоветовала «выпендриться».

Я одела свой новый сарафан и гимнастёрку, Элико подстригла меня

Утром, встав в 5 часов, сходила в пекарню и подогнала всю текущую работу. День был прохладный. Смотрю, бежит начальник транспортного отдела, он должен был рапортовать, как дежурный по части, что он делал блестяще.

Стройный, подтянутый со звучным голосом, потомственный казак с Дона, любящий муж и отец троих детей. Да ещё накануне получил письмо, что жена и дети живы, здоровы, и сам он цел.

Заскочил в лабораторию, стал мне рапортовать (это он репетировал), а потом увидел, как я одета, рявкнул: «ну, Оля, тебе полком командовать, дай чего-нибудь пожевать, жрать хочу со вчерашнего дня»

Часовой доложил, что едет целая кавалькада машин, он убежал.

А ко мне пришёл мой дедуля — жестянщик и мы начали вскрывать все банки, отобранные Людой во второй смене.

Смотрю, подъехал генерал, идёт в административное здание, его встречает Вася, который блестяще отрапортовал и идут в лабораторию.

Их было 8 человек, да наших 6.

Я успела дедулю спрятать в кладовку, а сама приняла позу делового характера.

Зайдя, он сразу поздоровался, я представилась.

Передо мной стоял плотный, коренастый человек с гладко выбритым, без морщин, лицом. Лицо умное, доброе, располагающее к себе сразу же. Мельком осмотрев лабораторию, сразу же пошёл обходить наши владения.

Увидев, то, что предстало перед его глазами ничего не сказав, только покачал головой, ничего не говоря.

Хотели всех солдат поставить «во фрунт», но он подозвал ротного и приказал не отрывать солдат от работы и считать, что его здесь «как будто нет».

Зашли в склад с доброкачественной продукцией, горы её были впечатляющие.

Потом осмотрел всё, что подлежало уничтожению, поняв воочию, что в пищу это не годится. Чем остался доволен, что солдаты заметно поправились и загорели, ведь все они прошли фронт, ранения и госпиталя.

 Среди его окружения я заметила человека, который пристально на меня поглядывал. Он был в морской форме в звании капитана 3-го ранга и двигался как-то неестественно, спотыкаясь.

Когда осмотр был закончен, все перешли на территорию, где был расположен пищеблок их полка и медсанчасть. Это было за забором вблизи лаборатории.

Время подходило к обеду солдат, был день выдачи, у меня была уйма работы и я попросила разрешения об уходе, т. к.   мне нужно было отпустить очередь интендантов, проставить штампы на отпущенный ассортимент с указанием качества и нормо-замены, там, где нужно.

 Ко мне зашёл адъютант генерал-лейтенанта и предупредил, что все они будут обедать после солдат. Я спросила, что нужно от меня, в это время зашёл начальник склада. Я ему объяснила цель прихода адъютанта, он распорядился устроить дегустацию по нашему усмотрению, а израсходованное выписать как положено по правилам существующего приказа.

В общем на 12 человек дегустаторов я предложила адъютанту отобрать то, что он счёл нужным.

Он спросил, есть ли у меня спирт, на что я ответила, что спирта у меня почти нет и я не имею права его расходовать не по назначению.

Он ушёл командовать поварами, но скоро вернулся с баульчиком.

 В это время я выставила всё наличие посуды для сервировки стола. Солдаты уже обедали, а генерал со свитой был в кабинете начальника.

 В баульчике оказался литр спирта и бутылка рома. Я ему предложила сделать водку на лимонном порошке и апельсино-мандариновой пасте.

Он подумал и согласился. На его глазах я вытащила поллитровую мензурку, спиртометр и дары Америки и начала «химичить». А он с интересом наблюдал и даже стал помогать. Из пол — литра спирта мы сделали один литр лимонной водки, цвет и градус соответствовали «оной», а из второй сделали сорокоградусный ликёр красивого внешнего вида.

Адъютант был в телячьем восторге, а я мечтала поскорее отделаться от этого объекта, ведь я была с 5 часов на ногах и чертовски устала.

Солдаты поели и ушли. А повара стали готовить стол для начальства. Мешал ветер, а брезент, служивший навесом защищал от ветра и солнца.

Всё было приготовлено поварами, банки они тоже вскрывали сами, посуду расставляла ихняя военфельдшер.

Обед получился вполне приличный, в самый разгар веселья я уже хотела удрать домой, но ко мне подошёл тот моряк и извинившись спросил, где он мог меня видеть.

Разговорились.

Нам никто не мешал, стали вспоминать наш госпитальный путь, а когда я дошла до Сухуми, он аж подскочил: «А вы не помните день 20 августа 1942 года, когда ваши девушки кормили солдат с Маркотхского перевала?»

Я конечно помнила их, бедолаг, измученных, обросших, обмороженных в оборванной одежде, умирающих от голода и беззащитных!

Мы с ним долго вспоминали горечь тех дней. В сухумском госпитале ему ампутировали пальцы на обеих ногах, вот почему он ходил так странно.

Он был рад, что обошлось хотя бы так, там он встретил медсестру, которая его выходила и подарила ему сына, которому сейчас 6 месяцев.

Но вся беда в том, что его кормят не материнским молоком, т. к. у жены был мастит и молоко пропало. 

Я спросила Фёдора Петровича, чем могу ему помочь, он мне ответил, что и сам не знает. Что делать? Я вспомнила об Элико. Договорились назавтра встретиться. Оказывается, он занимал должность начальника особого отдела дивизии. Обед заканчивался, мы вышли к столу, генерал нам пообещал помочь нам быстрее выполнить эту работу. Обед закончился, всё спиртное было выпито, а что осталась из пищи, я сказала поварам, что оставляю на их усмотрение.

Пришла Люда на смену, я ушла домой, завалилась спать, а вечером пошла к Элико, рассказала о прошедшем дне и беде семьи моряка. На другой день Элико вместе с Фёдором Петровичем съездили осмотреть его ребёнка и Элико поставила диагноз, что ребёнок просто голодает. Она уверена, что при моей помощи он может окрепнуть.

Что нужно делать?

У меня на складе был порошковый бульон и порошки, из которых можно было делать соки, кроме того, мне выдавали поллитра молока с нашего подсобного хозяйства и я готова была его отдать малышу…В общем, уже через месяц парень стал мировой, а Фёдор Петрович стал нашим большим другом и отличным помощником в наших делах.

 Работу мы закончили в срок Николай и Михаил проехали с уборочной, привез мешок картошки, много капусты и половину барашка. А на октябрьские мы с Михаилом поженились.

 Вечеринку сделали у Аниной сестры.

Началась моя семейная жизнь, но мужа я видела редко, он на сутки уходил на дежурство, а я на своей адской работе.

К празднику всем была объявлена благодарность, а кое — кому была выдана премия в размере маленького оклада в 75 рублей, в том числе и мне.

С наступлением холодов поступление уменьшилось, но был уже конец 1944 года, наши войска освободили почти всю территорию и добирались до других государств.

 Стали поступать продукты то ли трофейные, то ли брошенные в панике, как в 1941 и дальнейших годах нашего горького отступления.

Снова нужно было разбираться в немецких эрзацах на немецком и других языках.

 А что делать? Надо!

В начале декабря 1944года нас срочно вызвали в продотдел фронта — начальника склада, капитан-инженера по технике и меня.

 Мы терялись в догадках, не зная причины вызова в таком составе.

По приезде и явившись куда было сказано, нас поставили перед фактом, что нам нужно срочно принять большую партию кукурузы в початках из освобождённых районов Украины и Молдавии. Была поставлена задача — всё, что будет поступать нужно обрушить, обсушить, довести до кондиции и заложить на хранение до особого распоряжения.

Я имела опыт по Львову и знала, что нужно делать, но начальник и инженер понятия не имели и я вполне понимала их состояние, когда их заставили высказаться о готовности техники.

Начальник объяснил, что для такого приёма нужно использовать всю технику, которую ни разу не использовали. Значит нужно время и технически грамотные люди.

Инженер тоже не имел понятия о необходимом оборудовании, где взять столько слесарей, сушильного мастера и техники для обрушивания початков.

А я сказала, что при поступлении и подработке, а также при наличии требований к качеству, лаборатория готова к приёмке.

Все заулыбались, а мой подполковник изрёк: «Я же говорил, что за начальника лаборатории я спокоен, она у нас молодец!» А я подумала: «Против овец может и молодец, а против молодца — сама овца. Чёрт его знает, что будет и как будет поступать…»

Они дали нам срок две недели и обещали прислать из республиканского «заготзерна» нужных специалистов.

 Едем домой и думаем, что день грядущий нам готовит? Нам ещё не хватало этой злополучной кукурузы!

По приезде я поставила Люду в известность и договорились, что она будет заниматься только лабораторией, а я приёмкой, подработкой и всем остальным.

Потом приехали обещанные специалисты, всё наладили, всё зерно было сохранено и подработано, из грузинского управления госрезервов приехал инспектор, проверил качество, которое совпадало с данными нашей лаборатории.

Кукуруза была отгружена в Тбилиси, где из неё сделали муку.

За эту операцию начальник получил звание майора, а я премию в размере месячного оклада.

Наступил 1946 год, работу я подогнала, было много рабочих поездок в разные города.

 В начале 1946 года в лаборатории произошло ЧП.

В понедельник к нам зашёл старший лейтенант, он занимал должность начальника администрации хозчасти, пьяница до мозга костей. Нас ещё на работе не было, он попросил уборщицу дать ему спирт — опохмелиться.

Та вместо спирта налила хлороформа. Я пришла на работу и не успела снять полушубок, как прибежал посыльный и сказал, что этот сотрудник в уборной потерял сознание. У меня был нашатырный спирт, но увидела, что уже не поможет, лицо его представляло Гиппократовую маску, быстро погрузили его с машину и увезли в госпиталь, где он через несколько часов умер.

Хотя уборщица и не созналась, но я ей не поверила, пошла к начальнику склада и поделилась своими подозрениями, а сама тут же написала рапорт об отстранении её от работы. видеть её не хотела, её перевели в штаб, а мне дали другую уборщицу.

Все были в шоковом состоянии.

Во второй половине дня в лабораторию приехал майор медицинской службы из госпиталя и спросил, есть ли в лаборатории хлороформ и в каких анализах мы его применяем.

Я показала ему все реактивы, он обратил внимание, что спирт и хлороформ имеют одинаковые склянки и сделал вывод, что отравление произошло от хлороформа. Я поняла, что нужно было опечатывать этот шкаф, в общем, халатность налицо.

Приехал военный следователь из трибунала, меня вызвали к начальнику склада и начался допрос.

Я рассказала, как было и высказала свои предположения. Под показаниями расписалась. Затем он вызвал лаборантку и уборщицу. Я никому не говорила о своих показаниях и у них не спрашивала, что показали они. Настроение было аховое, а ночь — бессонная.

Мина очень сочувственно отнеслась к моему несчастью, моральную поддержку я имела только от неё.

Михаил моё состояние не принял близко к сердцу и в дальнейшем, я с ним не делилась. Потом были похороны, вызов в прокуратуру на допросы, очная ставка с уборщицей и т. д. Помогла генеральша, соседка Мины.

У неё была племянница, капитан медицинской службы, которая работала в этом госпитале и обслуживала ту палату, где лежал этот старший лейтенант.

Оказывается, перед смертью он пришёл в себя и кричал, что хочет жить, она спросила его, что он выпил, он ответил, что спирт и показал, кто ему дал. А когда спрашивали обо мне и лаборанте, он сказал, что их ещё не было на работе.

Через полчаса он скончался в страшных муках.

Армяне очень дружный и хитрый народ, они настроили уборщицу, чтобы она говорила только по-армянски, хотя она очень прилично говорила по-русски. (У неё было трое детей и муж на фронте). Месяц спустя опять приезжал следователь, что — то вымерял, прикидывал и спрашивал, какие у нас были отношения с покойным. Я говорила, что отношения были нормальными и всё в том же духе …

Но один за другим произошли ЧП на бронепоезде, где капитан застрелил солдата прямо перед строем, замполит зашёл в купе и застрелился, командир подполковник лежал в госпитале, а районе нашей пекарни был убит лётчик. Город меленький, слухи разносятся мгновенно.

 Я уже свыклась, решила, что суждено, то и будет…

Мой земляк, когда мы приехали из отпуска, женился на вдове, у которой муж — армянин погиб на фронте, а она и её сын жили у родителей мужа. Наступало моё 26 -летие и мы решили отмечать в комнате. Пригласили 12 человек. Составили меню и всё нужное постепенно заготовили, помогала мне мама Люды, моей лаборантки. В ночь на день рождения мне снится сон, как будто я иду по крыше нашего дома, а крыша скользкая, я срываюсь, но не падаю вниз. Просыпаюсь в ужасе, начала приводить себя в порядок, убираю комнату, а сон не идёт из головы.

 Прихожу на работу, вижу на столе много цветов, приходили сотрудники, поздравляли.

Я так была тронута и взбудоражена, что когда все ушли, выпила двойную норму валерианки.

 На успела приступить к делам, за мной пришёл рассыльный с тем, чтобы я пришла к начальнику склада.

Начальник расстроен и сообщает мне, что к нам едут два майора по делу о смерти от хлороформа. Я сказала: «пускай едут», он меня не отпускает. Сидим, молчим. Входят два майора — медицинской службы и со щитами и мечом с ними 3 солдата с лопатками.

 В общем, пришли на могилу производить экзгумацию тела.

 Вытащили гроб, вид его был ужасный, я подтвердила, что это он и сказала: «Ваня, Ваня, что с тобой сделала яма, тебе мёртвому не дают покоя, а мне живой». Положила в ногах пол букета и пошла к Шуриной могиле.

По-видимому, на меня подействовала валерианка, я была спокойна, а одного солдата стошнило, а остальные два были зелёные.

 Мы со следователем сели в сторонке и ждали, пока другой вскрывал и отбирал, что ему надо.

Потом показался их «Виллис». Ребята опять спустили гроб в яму. Я попросила, чтобы могилу опять сделали такой, как была.

А меня повезли в военную прокуратуру. Когда ввели меня в прокуратуру, я увидела 8 «волкодавов» всех рангов, вплоть до полковника,

 Я держалась первых показаний, а Сатик уже с переводчиком говорила, что она дала ему выпить, а что, не знала и что он сам себе наливал, а воды не было в лаборатории.

Она пошла набрать воды к крану, а он, выйдя, весь снег запихал себе в рот и пошёл в штаб.

Задавали каверзные вопросы, но я отвечала в таком духе, что лаборатория не чайхана и шкаф с реактивами никогда не опечатывался, а яды мышьяк и сулема хранились в спецчасти и я никогда ими не пользовалась.

Вышла оттуда полумёртвая, думала, что не дойду до дома. В общем, еле доползла домой, завалилась спать, как убитая. Проснулась часа через три, даже не поняв, где я нахожусь. Вот таким было мой день рождения.

Приехал Михаил, я ему рассказала о событиях и предположила, что могут вызвать и его. Он испугался, что если его вызовет замполит, он может лишиться партбилета, т. к. он в новой части, где его не знают.

Я поняла, что передо мной ничтожество, не способное сострадать или защитить. В общем, я решила с ним расстаться.

Николай приехал на машине с женой, которая была уже на пятом месяце. Я, чтобы не испортить праздника ничего им не говорила.

 Вечеринку назначили на восемь вечера, но я боялась, что никто больше не придёт. Но, к счастью этого не случилось, собралось 15 человек. Мина пришла с генеральшей, принесли аккордеон.

Стол был накрыт отменно: посуда, рюмки, фужеры, закуски, но ничего из опостылевших консервов, два больших наполеона, великолепные десертные вина и только одна бутылка коньяка. Было весело, гвоздём этого вечера были две женщины — жена генерала и вдова полковника. Я сидела и в голове гвоздем застряла мысль: «Неужели это моё прощание с свободой?».

Прошло часа три, Николай сказал, что им нужно ехать и мы с Михаилом пошли его проводить, зашли в мою комнату и всё им рассказала. В том числе, что расстаюсь со своим благоверным и прошу, чтобы он забрал свои вещи. Выражение у обоих было, как у Добчинского и Бобчинского из «Ревизора»

Вытащила чемодан и стала весь его гардероб вытаскивать и давать ему в руки. Чтобы он проверял, всё ли его. На улице уже было темно, машина стояла у подъезда, он был без шофёра. Вынесли они чемодан, он взял шинель и зашли проститься с гостями. Михаил сказал, что тоже едет в часть.

Я вернула ему его зарплату и сказала: «чтобы со мной не случилось, всегда буду помнить о твоей подлости и предательстве, не ищи со мной встреч, их никогда не будет, езжай в костюме, у Николая переоденешься».

Мина сразу смекнула в чём дело. Гости разошлись около 12. Мы помыли посуду и закончили под утро.

Утром мне позвонил Николай и мы договорились встретиться, поговорить, если он приедет один. Вечером он приехал, говорил, что был на кладбище, всё говорил, обдумывая и я его попросила, если меня осудят, он приедет в Ровеньки и расскажет всю правду. Я отдала ему для передачи Марии часы, чемодан с вещами и 250 рублей. Он что — то начал говорить о Михаиле, но я попросила его этого не делать.

Прошла неделя, ко мне в лабораторию приехал морячок Фёдор Петрович, он сказал, что ему всё известно о моём деле, он видел протокол, где был указаны ожоги второй и первой степени в районе горла, желудка и кишечника. Он меня обрадовал меня тем, что судить нас будет гражданский суд, т.к. мы вольнонаёмные, что у меня хорошие характеристики от начальства и некоторых свидетелей.  И ещё сообщил, что возможно уборщицу Сатик будут судить одну, а я пройду свидетелем. Мы с ним пропустили по рюмочке, закусили и у меня отлегло от сердца. Он уехал, пообещав сообщить день суда.

25 июня 1946 года в лабораторию зашёл начальник склада и сказал, что пришла повестка в суд и что вызывают только уборщицу и кого-то ещё, а меня — нет.

Часа через четыре все вызванные вернулись, уборщице дали 6 месяцев принудительных работ с вычетом 20% зарплаты, т. е. за человеческую жизнь 18 рублей, а мне столько пришлось отстрадать и разорвать отношения с тем, с кем планировала прожить до седых волос на голове.

Позвонила Николаю, он приехал с женой, устроила приём, но на сердце было тяжело…

Я получила задание от центральной лаборатории по чисто хлебопекарному делу, дали очень сжатые сроки, пришлось сидеть там всё время. Люда вела текущую работу, а я занималась хлебопекарней.

От отца получила письмо, где он отписал, что если я не собираюсь жить в Ровеньках, приезжала бы во Львов.

В Поти и в Ереване мне предлагали должность начальника лаборатории, майор меня уговаривал, что на Украине сейчас тяжело, но я настояла на своём и в конце июля уехала во Львов.

 Время было действительно трудное, твой отец работал на фабрике гнутой мебели, вы жили в двухкомнатной квартире, ближе к городу.

По приезде я тоже пошла туда завскладом, ты была маленькая.

В то время были ещё пленные венгры, они работали на фабрике, а мне на складе помогали два мадъярских барона в бывших чинах обер-лейтенантов.

Твой отец был главой партячейки, начались то выборы, то коллективизация.

Процветали бандеровские банды. Террора хватало даже во Львове.

 Он поехал проводить выборы, а чуть голову не сложил. Твоей маме он ничего не говорил, а мне сказал.

 Весь Донбасс голодал. Ели даже конину. Жили очень тяжело.

В Геленджике жил наш дядя и твой папа, а мой брат Николай, поехал в отпуск попытаться устроиться на работу. Решили перебираться в Геленджик. Летом 1948 году мы уехали в Геленджик. Николай поселился на ул. Чайковского, там тогда была всего одна комната. Со всеми вами, а я осталась у дяди и тёти, там работы хватало, а вскоре, приехали все Фурсовы.

Я не работала, а отец твой устроился в крымский лесхоз шофёром. Глубокой осенью мы ездили в Симферополь.

Дядя работал главным бухгалтером с сельскохозяйственным уклоном. Знаю, что дела были о налогах и об уплате их колхозниками геленджикского района. Я ему помогала с отчётами.

А весной 1949 года устроилась завскладом на хлебозавод. Там у нас была ещё лесосека, где заготавливались для хлебозавода и работников дрова. Там держали целую бригаду греков и сторожа.

Ты наверно слышала о Никольской Раисе Ивановне, в то время она работала зав. производством. Узнав, что я понимаю в хлебопекарном деле и на каких должностях я работала, она сосватала меня зав.лабораторией завода.

Меня вызвали в Краснодар, где устроили экзамен и получив приказ на руки, я приступила к новой деятельности.

Наши уже начали строиться и я чем могла им помогала. Отец твой стал попивать сначала по поводу, а потом и без повода. С горем пополам пристроили то, что ты помнишь. Иногда помогал Владимир, но этого было мало. А когда отец твой купил машину, я думала, что он остепенится. Но он совсем стал неуправляемый.

Проработала я завом до марта 1953 года.

В хлебе нашли перочинный ножик. Директора сняли, а меня понизили в должности. Я ушла в экспедицию. Благо, что у нас умер Сталин, а то посадили бы наверняка, как вредителей. Лабораторию я сдала вновь прибывшей молодой специалистке Вале Армашевской, которая кончила техникум хлебопекарной промышленности в Москве.

Твой отец уже работал шофёром в каком-то доме отдыха. Ему нужно было везти машину в ремонт в Тбилиси. Я взяла отпуск и 4 мая 1953 года поехала с ним. Ездили мы 10 дней 

Дорога была очень плохая, но надо отдать должное твоему папе — вёл машину он безукоризненно.

Остановились у моих бывших хозяев в Тбилиси. Они встретили нас, как родных, я не видела их 7 лет, а Николай -10!

Дядя Арамис поехал с отцом на завод и за два часа он сдал машину в ремонт.

На следующий день мы уехали, но уже другим путём, по военно- грузинской дороге., проезжали мимо Казбека, около Орджоникидзе — Крестовый перевал, а не доезжая до Ставрополя — Эльбрус. Всё, что по дороге он подрабатывал, шло на бензин и кое-что мы покупали для дома — обувь, какие -то продукты. Приехав домой и немного отдохнув, я вышла на работу, т. к. начинался курортный сезон, приехало много детей и отдыхающих.

Я работала посуточно с правом ночного сна.

Помню, что у нас была коза, держали поросёнка, но в разное время всё пришлось ликвидировать, так как кормить было нечем.

Потом я заболела. Обследовали и нашли в почках большой камень, необходима операция. Послали в Краснодар, там диагноз подтвердили.

В это время Никольская стала секретарём райкома партии. Мы с ней дружили, я зашла к ней домой и мы вместе пошли к завздравом и она дала мне записку, с которой нужно было ехать в Архипо-Осиповку. Сделали операцию, провалялась в больнице 3.5 месяца. Думала, умру, но муки мои только начинались…

 

 

 

 

 

 

История — в уникальных воспоминаниях. Reviewed by on . В преддверии самого главного праздника нашей страны, мы публикуем письма-воспоминания Ольги Иосифовны Петуниной, речь в которых идет, в том числе, и о Геленджик В преддверии самого главного праздника нашей страны, мы публикуем письма-воспоминания Ольги Иосифовны Петуниной, речь в которых идет, в том числе, и о Геленджик Rating: 0

Комментировать

scroll to top