Вторник , 21 Ноябрь 2017

Главная » Летопись недели » ПАМЯТИ ВАЛЕНТИНЫ НИКОЛАЕВНЫ БОГАТЫРЕВОЙ.

ПАМЯТИ ВАЛЕНТИНЫ НИКОЛАЕВНЫ БОГАТЫРЕВОЙ.

5 ноября ушла из жизни Валентина Николаевна Богатырева, известный адвокат,  писатель. Родившись в семье ленинградского судьи Николая Кирилловича Гавена, позже работавшем в Верховном суде РСФСР, волею судьбы большую часть жизни Валентина Николаевна прожила в Геленджике. За долгую — почти 92 года, и яркую жизнь, она провела тысячи дел, тысячи встреч, оставив после себя добрую память…

Мы познакомились в начале девяностых.  И сразу же своей необыкновенной харизмой и масштабом личности она покорила меня, тогда — начинающую тележурналистку,  а со мной такое ох как редко случается…

Человек удивительной, очень непростой судьбы, Валентина Николаевна обладала неординарным умом и талантом, блестящей эрудицией и отменной памятью, бесстрашием и чувством прекрасного, а главное — красотой, широтой и щедростью души. Врожденный аристократизм и сострадание к «униженным и оскорбленным», великолепный, сочный русский язык, ироничность и остроумие уровня Раневской, потрясающая наблюдательность, быстрота реакции — эта женщина была бриллиантом, переливающимся своими многочисленными гранями.  Таких теперь не делают — штучная работа… Забежать к ней «на рюмашку коньяку» и поговорить обо всем на свете, напитавшись жизненной мудростью и тонкими наблюдениями,  было истинным наслаждением! Жаль, в суете мирской, виделись мы с ней редко, не чаще раза в год. Но эти встречи всегда бережно хранятся и будут храниться в моем сердце. 

Слава богу, по настойчивому требованию дочери, Инны Князевой, Валентина Николаевна написала великолепную книгу «Адвокат. Зона жизни», два тома которой я в свое время «проглотила» за пару дней. Книга полностью документальна, драматична по содержанию и юмористична по форме, являясь по сути срезом времени, историческим полотном, охватывающем временной промежуток с 30-х годов ХХ века до нашего времени.

Уверена, что благодаря Инночке еще написанные Валентиной Николаевной главы воспоминаний обязательно увидят свет. Одну из этих глав, которой она поделилась со мной еще в рукописи, я помещаю под этим некрологом.      

Вечная память, дорогой мне человек… 

Ольга Спирина.

Фото из архива Инны Князевой (Богатыревой).


 

Валентина Богатырева

Проклятие цыгана

Уделяя так много места и времени, казалось бы, скучным деталям и событиям, я хочу показать советскую коллегию адвокатов эпохи развитого социализма. Из кого она сложилась и во что превратилась.
Коллегия, как и вся советская политическая и общественная система, была ведома и направляема «великой Коммунистической партией Советского Союза». Без неё – ни-ни и никуда! В каждом городе, районе, крае, колхозе, предприятии, учреждении были свои представители Партии. Они назывались секретарями.
Секретарь парторганизации – парткома, райкома, горкома – всё выше и выше! Они – секретари – как бы стержни, гвоздь программы – брамины – высшая каста. А вокруг них, как на карусели, мельтешат остальные сословия: органы власти, управления, принуждения и т.д. об адвокатуре – этой непонятной организации, — и говорить не приходится. Они – адвокаты – как паяцы должны были прыгать, скакать, веселить, в общем, угадывать и выполнять всякое желание партийного начальника.
Таким «руководящим и направляющим гвоздём в Геленджике в описываемый период была Беломорова Валентина Михайловна. (Фамилия изменена). Симпатия наша к ней не заладилась с первой встречи. Ей очень понравилось моё платье, но очень не понравилась я. Когда я ушла с поля боя (с заседания исполкома), Беломорова начала постоянно вызывать меня к себе «для согласования дел». Но дела у меня с Партией в лице Беломоровой не согласовывались, тогда она связалась с председателем президиума Коллегии адвокатов края – моей кумой Мавриной, у которой тоже был ко мне счёт. У них сразу возникло взаимопонимание и они стали с хрустом «жевать» меня, не оставляя без внимания ни одного шага и поступка. А я лавировала между ними.
— Как это так? Что вы придумываете, что ведете дела бесплатно? – негодует Беломорова, — Кто поверит вам?! Представляю, как вы «стараетесь» по бесплатному делу…
Ну, что ей сказать?…
Понятия: «сострадание», «милосердие», «сочувствие», «долг» или просто – жалость к людям ей неведомы.
Впрочем, она вскоре нашла объяснение моей деловой настойчивости в вопросе доведения дела до победного конца. Если дело касалось клиента-мужчины, то это означало, что я с ним «живу».
Своим открытием первый секретарь райкома делится с «третьими лицами», а те передают это мне. Буфетчица столовой Зоя Петровна – задушевная подруга Секретаря, но и наша постоянная клиентка, спрашивает:
— Валентина Николаевна, а правда, что вам всё равно – какой мужчина. Вот Михална говорит: хоть вор, хоть убийца, хоть цыган?…
— Она права. Люблю разнообразие…
— Нет, вы не поняли. Михална говорит, что за мужчин заступается Богатырева, так что «аж щерится», никакого начальства не боится. Недавно, мол, развратника… как же она его назвала? Сейчас, сейчас… Педо… недо…
— Педофила…
— Вот-вот! Его! Недофила! Оправдала! Ей, говорит, всё равно кто – был бы мужчина! Правда, а?
— Зоя Петровна! Подробности, пожалуйста, у вашей подруги, кухонной бабы и сплетницы – Михалны, а я о делах не рассказываю.
Потом врач Тунцова, затягиваясь «козьей ножкой», интересуется у меня:
— А, правда, что вы всех тут с ума свели с каким-то цыганом? Мне Валентина Михална говорила… Ну, что вы с цыганом-то возитесь? Это не тот, что у нас в травме лежит, отравленный фреоном?
— Когда это?! Кто его отравил?!
Впрочем, все по порядку.

ПРОКЛЯТИЕ ЦЫГАНА

На пороге юрконсультации возник маленький, тоненький человек. Он в яркой «заплатками» рубашке навыпуск; тоненькие, как спички, ноги обтянуты модными брюками-дудочками. Лаковые туфли на высоких каблуках; грива черных, как смоль, волос; нос крючком, как у кондоров; черные пылающие глаза.
— Здрассьте!.. Я – цы’хан… Володька!
— Очень приятно. Присаживайтесь.
— Не! Я лучше вам станцую, потому что денег у меня нет.
— Так вы решили у нас заработать?
— Не! Защитникам надо много платить, а мне нечем… Так я станцую?
— Ну, хватит! Садись и рассказывай, что случилось.
— Сначала я хочу рассказать вам про всю свою жизнь.
— Сколько тебе лет?
— Девятнадцать…
— Немного… За час уложишься? Впрочем, начни с конца. Что случилось? Кто тебя обидел? Рассказывай!
Цыганенок, запустив руки в свою густую гриву, так отчаянно замотал головой, так загоревал, что пришлось его опять просить:
— Ну, говори же, что с тобой?
— С работы меня прогнали… Выбросили… Сказали, убьют!… А можно я сначала про жизнь расскажу?
Владимир Ракитский. 19 лет; из таборных бродячих цыган, перешедших к оседлому образу жизни; образование среднее специальное: окончил училище судовых механиков; член ВЛКСМ; женат, имеет ребенка 8 месяцев; работал механиком в рыбколхозе им. Парижской коммуны, на сейнере «Топорок».
Отец Володьки больше всего на свете любил верховую езду, а точнее, конокрадство. Этим и жил, и семью свою кормил – горячо любимую жену и сына. Лошадей же любил так, что даже часто спал не под телегой, где спят уважающие себя отцы семейств, а верхом!
В один из таких конкуров украденный конь принес в свою любимую колхозную конюшню спящего на его крупе конокрада. Обрадованные казаки-колхозники запороли до смерти цыгана, а тело его сбросили в горную речку. Брат отца взял на себя заботу о семье, но тут его арестовали за разбой.
Тогда убитая горем Зоя, — мамка Володи, взяла с сына страшную родовую клятву: «Ни-ко – гда! В жизни не красть! Кроме того – ни-ког-да! В жизни не брать в руки карты, а только жить «как простые люди», а именно осесть; вступить в комсомол и выучиться на председателя колхоза!» с тем мамка и умерла.
Володька стал карабкаться по указанной матерью тропе. Ему помогал единственно близкий ему человек. Его, по возрасту, он считал своим старшим братом, а на самом деле это – дядя Гриша Зинченко… Он теперь живет на Дальнем Востоке.
Минуточку! Минуточку!.. Гриша Зинченко… цывган… Я его знаю. И лучше расскажу сначала о нём, а потом уже продолжу трагическую историю Ракитского.
… 5 октября 1956 г. вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР «О приобщении к труду цыган, занимающихся бродяжничеством». Президиум постановил: «Запретить цыганам заниматься бродяжничеством и предложить им перейти к трудовому оседлому образу жизни.
Что тут началось!
Поднялся великий плач и стон! Кто бы подумал, что у нас столько цыган. Ну, подойдет живописная гитана, предложит рассказать всю правду, что у меня было в прошлом. Но я это и без неё знаю. В общем, не напрягло. А здесь… появились большие группы цыган. Они ходили по учреждениям, плакали, что-то просили. Им был запрещен выезд из города. Вся милиция была на чеку. На автостанции не продавали им билеты. Легковые и грузотакси отказывались впускать их в машины. Оседайте и работайте!
Заплачешь тут. Это всё равно, что нас, оседлых, внезапно «шумною толпой» погнали бы кочевать. Мне их было очень жаль. Они это, видно, чувствовали: вокруг моего стола в юрконсультации всегда сидело 5 – 6 человек, в основном женщины с грудными детьми. Бросались в глаза исключительная опрятность. Их кофточки, выглядывавшие нижние юбки, детские пеленки были белоснежными. Это вызывало симпатию, и я старалась помогать им, чем возможно. Что-то писала, куда-то звонила, устраивала, договаривалась. Но предупредила: если они будут приставать с гаданием – немедленно прекращу всякую помощь. Я объяснила, что я сама прекрасная гадалка, а они мне путают мысли! Это вызвало ответную симпатию и особое уважение особенно у многодетной Анаставии, её сокращенно называли Аза. Приходил с ней и её сын Гриша. Хорошенький, высокий и юркий, как змейка подросток. Муж её Николай-Оглы спекулировал коврами. Он скупал их краденые на Щелковской фабрике под Москвой и перепродавал по городам и весям. Тогда это был немыслимый дефицит. Теперь, в связи с Указом, муж пропал. Видно, где-то задержан или арестован, или убит. Вот Аза при моей помощи его и разыскивает.
Не знаю, как в других местах, но в Лабинске сразу предоставили под заселение цыган несколько крепких колхозных домов, предложили им разнообразную работу – на кузнице, на молочной ферме.
Все власти на местах считают, что адвокатам решительно нечего делать, поэтому включают нас в многочисленные общественные мероприятия. Мне поручили обследовать, как заселились некоторые цыганские семьи. Кроме того, я должна была «читать» им лекции и вести беседы о вреде кочевой таборной жизни и о немыслимых прелестях жизни оседлой. (Лишь бы только они не увидели мои съемные квартиры-сарайчики).
Так я попала «в гости» к Азе и Гришке. Наша комиссия увидела большой пустой дом с распахнутыми окнами и дверями. Все люди были во дворе, там они раскинули большой шатёр. Внутри шатра висела электролампочка, пол, а вернее, земля под ним была устлана коврами, одеялами, подушками.
Человек двадцать пять пригласили нас к какому-то угощению, но строгая комиссия отказалась. Спросили Азу:
— Почему не вселились в дом?
— Да как же можно там жить?! Там сквозняки, холодно, грязно… И дети там без чистого воздуха!
А на дворе уже конец октября!
Вскоре пришла ко мне Аза с криками и воплями, раздирая на себе множество кофточек. Арестовали её сына Гришку.
… В Лабинском районе бушевала банда Виктора Склярова. Именно в неё и попал Гриша. Что такое банда?
Изучив многотомное дело, я убедилась, что это вовсе не банда, а группа очень вежливых и благородных разбойников. Вменяется в вину двадцать девять эпизодов. Я защищаю главаря и предводителя Склярова. Цыган Гриша Зинченко – самый последний в ватаге. Он – соучастник.
Зал судебного заседания. Председательствует Мотыжёв – интеллигентный, солидный судья. Заместитель председателя Крайсуда. Адвокаты представляют суду ордера – кто кого защищает. Секретарь проверяет явку.
— А где подсудимый Зинченко? Почему не доставлен?
— Он ещё в КПЗ, с ним беседует адвокат Тарабановский из Краснодара, — поясняет начальник конвоя, — сказал, немного опоздает.
Судом объявлен перерыв, и замечание секретарю о непорядке.
— Тарабановский – это креатура Крайкома. Он переведен сюда из районной прокуратуры, — говорит мне мой коллега Райхенштейн. Причем, слово «креатура» он произносит с буквой «э» — «крэатура».
Вдруг оживление в зале: конвоиры вводят в зал полуголого цыгана Гришу (он обнажен, к счастью, только до пояса).
— В чём дело, товарищ начальник конвоя? Ведь вы не на пляж доставили арестованного!
— Извините, товарищ председательствующий, но Зинченко заявил, что рубашку с него снял во время беседы в КПЗ адвокат. Который из Краснодара… А другой одежды у него нет…
В зал входит и приближается к адвокатскому столу высокий худощавый, очень серьезный мужчина. В одной руке – портфель, на другой перекинуто пальто. Под пиджаком – ярко красная шёлковая рубашка.
— Это не та самая «крэатура» в цыганской рубахе? – спрашиваю я у Райхенштейна. – Приглядитесь, это же ваш прокурорский однополчанин.
— Оставьте меня в покое с вашим ехидством! Я давно уже не прокурор, и рубашки ни с кого не снимал.
Вновь объявили перерыв и пригласили всех «за кулисы». Судья Мотыжёв «во все глаза» рассматривал адвоката-грабителя и только мотал головой.
— А почему я должен бесплатно работать на какого-то вора?! Ведь с него ни копейки не получу, а у него шелковая рубаха! – в свою очередь, на немые укоры возмущался Тарабановский.
Я, как давний знаток трудов В.И.Ленина, процитировала: «экспроприация экспроприаторов!» — «грабь награбленное!» Но моей остроты никто не оценил. Просто устранили Тарабановского из процесса, а вскоре исключили из коллегии, а Гришку пришлось защищать мне.
Дело о «банде» распалось на несколько мелких дел. От 29-ти эпизодов остались шесть. Эти дела рассматривал не Краевой суд, а Народный. Всех приговорили к очень малому по тем временам сроку. Склярову «дали» три года, а Гришу вообще освободили, т.к. он был, по его же словам, большой неудачник.
Действительно, воровское счастье ему не далось. Первый эпизод. Гришке, как самому тощему, было велено ночью влезть в форточку, открыть подсобку в магазине, там найти тяжелое ведро с золотыми изделиями, всё пересыпать в полной темноте в холщовый мешок, туго перевязать его веревкой и вылезти тем же путем. Затем нужно помчаться к реке Лабе, стать на мостик и на веревке спустить мешок в поджидающую внизу лодку.
Гриша выполнил всё с ювелирной точностью. Но когда его шефы в лодке, прибыв на установленное место, развязали мешок, то обнаружили там четыре килограмма ржавых гвоздей, болтов, гаек и даже молоток.
Собравшись в лесочке, сделали «разбор полетов». Гриша не был виноват, поэтому его не наказали. Досталось тем, кто наблюдал за продавщицей, куда она в конце дня складывает с витрины всякие красивые штучки. Установили, что в мусорное ведро. А его накрывает грязной тряпкой и ставит в подсобку на видное место. Чтобы никому не пришло в голову копаться в «мусоре».
В суде выяснилось, что ведро с ценностями сельского магазинчика и даже дневной выручкой стояло рядом с Гришиным ведром, которое было с гвоздями. А гвозди экономные колхозники, разбирая старые сараи, повыдергивали. Потом они их распрямят и снова забьют, а пока попросили поставить в подсобку, «чтобы не украли».
Второй эпизод. В столовую на самом берегу Лабы, с Адыгейской стороны «завезли» водку. Несколько ящиков, да ещё 56-градусной. Именно такая водка нужна была «товариществу Виктора Склярова и Ко». Опять Гриша нашёл какой-то хитрый лаз, проник через него на склад, открыл изнутри двери, и все участники экспедиции в полном мраке по цепочке, передвли несколько ящиков в ожидающую их ту же лодку, с тем же Хароном – Лёшкой-хромым.
Сплавляясь к отдалённому островку, бутылки перегрузили в авоськи и мешки, ящики сбросили в реку. На островке успели ещё до рассвета закопать груз в песок, прикрыли ветками и отбыли, чтобы через пару дней, в майские праздники вернуться сюда.
Но их опередила милиция. Тогда бушевал сухой закон. Водки нигде не было. В аптеке раскупили весь одеколон, средство для укладки волос «Кармазин», жидкость для бритья «Свежесть», все лекарства на спирту. Самогоноварение каралось в уголовном порядке.
Но гулять-то надо! Милиционеры с женами и детишками, с нехитрыми закусками, загрузились в старый ПАЗик и отправились на маёвку вниз по Лабе. Выбрали песчаный островок, разместились. Ну, а что делать-то? Купаться ещё холодно. Разговаривать не о чем: наговорились на работе и дома. Закуска всухую дерёт рот.
— Позагораю-ка я, — решил один милиционер.
Он стал разгребать себе местечко около куста, и вдруг из песка выглянула бутылка! Водка! Она родимая! Всё в порядке – пробка целая, законная.
Повеселели, налили по капле всей компании, пристали: «где взял?» — «Нашёл». – «Покажи, где?»
Начали разгребать ручонками. Мать – частная! А там! Авоськи, мешок с бутылками! Напились от души. Вернее – от пуза! Как добрались до дома – не помнят. Утром остаток доставили в милицию для возвращения Государству. Так пафосно тогда говорили и писали. Не просто «вернули в ларёк или столовую», а – Государству!
Появилась заметка в местной газетке:
«Проявляя чудеса находчивости и героизма, в процессе дознания и расследования, сотрудники уголовного розыска установили место хранения преступно добытого имущества» — и т.д. … «возвращено Государству».
Но это ещё не все Гришины неприятности.
Эпизод третий. В поселковый магазинчик завезли несколько «штук» (рулонов) китайского шёлка разного цвета. Инициативная группа Григория – срочно туда! Без труда добыли всё, что надо.
Шёлк был тончайший и легкий. В подлеске, вдали от жилья, спрятали рулоны. Неподалёку паслось стадо коров. Не знаю уж, как корова зацепила шёлк рогами, но напугавшись, видно, пронзительно яркого красного цвета, она, мотая головой, стала уходить. Ткань разматывалась и разматывалась, коровка вовсе испугалась и побежала.
Шёлк стелился за ней, и работающие в поле колхозники приняли его за пламя, от которого бежит с диким рёвом животное. Помчались наперерез, — дальше всё понятно.
И, наконец, эпизод четвертый и последний в Гришиной воровской карьере. Он работает уже в другой группе, где очень злые дядьки. А всех его «хороших сотрудников» отослали по этапу в Коми АССР.
Ювелирный магазин в Армавире или Кропоткине. В магазине ночной сторож. Почему-то не сдана банковская сумка (или простая сумка) со всеми магазинными золотыми ценностями и деньгами. Нужно напасть на сторожа, связать его, в рот ему – кляп. А когда «главные» разбегутся, Гришка должен «приколоть» деда, схватить сумку и бежать «быстрее лани» на окраину города, затем в поле к колхозным скирдам.
Всё так и произошло. Только Гришке стало жаль дедушку. Гриша – цыган, а у них старших уважают. Когда его «главные» разбежались в разные стороны, Гриша вынул кляп изо рта сторожа, говорит:
— Не бойся, дедушка, сейчас я тебя развяжу, а сам убегу. Только ты не кричи, чтобы я успел убежать.
Нет, парнишка, ты меня лучше не развязывай, а то подумают, что это я ограбил магазин. Лучше оставь рядом эту затычку, да брось тут нож, а сам за той стеной, у ворот, дерни за веревочку – это тревога. Минут через десять приедут, ты успеешь убежать. Дай тебе Бог счастья!
Скирды высокие, с двухэтажный дом. Как крысы прокопали в них нору, запрятали сумку, а во второй скирде неподалеку – заночевали. Друг другу подельники не доверяли, поэтому ходили всегда вместе, чтобы компаньоны не утащили сумку без двух других. Гришку в расчет не брали. Они его при дележе просто отгоняли. Зная такое коварство, Гришка ещё при подходе, вернее, при подбеге, запустил руку в сумку, наугад достал что-то тяжелое. Это оказались большие старинные золотые часы (в магазине ещё была и скупка золота).
Эти часы он принёс мне глубокой ночью. Я проснулась в своей убогой хижине (так я называла свою очередную съемную квартиру): кто-то тихо, но настойчиво стучал, то в дверь, то в окно.
— В чём дело?! – возмутилась я.
Подумала: наверное опять старик-хозяин требует погасить лампочку. Он ходит ночами и следит за квартирантами, чтобы экономили свет и не пережигали лампочки.
— В чём дело?!
— Откройте, гражданин защитница, откройте, пожалуйста! Это я – Грика Зинченко…
— Зачем ты ночью ходишь? Приходи утром в консультацию..
— Нет, мне срочно, пожалуйста!
Голос у него жалкий, совсем детский, да ему и так нет ещё шестнадцати. Открыла дверь.
— Ну, что с тобой?
— Я вам принёс, — он раскрыл ладошку, — в благодарность… Это чистое золото, я хорошо знаю – чистое золото!
— Где ты взял эти часы? Рассказывай!
Он всё рассказал. И то, что будучи «неудачником», был ещё и очевидцем, как горели те скирды. Их по акту сжигали колхозники – это я услышала позже. Перестоявшие скирды сжигают на зиму. И бедняги-грабители, вроде, остались ни с чем.
— Сейчас пойдём в милицию. Оформишь явку с повинной и отдашь под квитанцию часы!
— Нет! Нет! Меня опять арестуют или те дядьки убьют за то, что я дедушку-сторожа не приколол.
— Пойдём в милицию, она же тебя и защитит. У тебя смягчающих обстоятельств сколько: спас сторожа – добровольный отказ от преступления; частично возместил ущерб – принёс ценные часы; сам явился с повинной; к тому же ты – несовершеннолетний; подпал под влияние опытных преступников, но одумался… Пойдем?
— Не знаю… Пойдемте… Я теперь хочу быть следователем…
После визита в милицию я Гришу больше не видела. Но слышала, что их семье выдали паспорта и разрешили выехать на Дальний Восток. Там какие-то родичи, да и Гришу увезли подальше.
И вот теперь я услышала о нём от своего нового клиента – цыгана Володи Ракитского. Повторяю, что Гришу он считал своим старшим братом, очень гордился им, т.к. тот работал в милиции, следователем.
Володю Ракитского уволили с работы на сейнере и пригрозили, что вообще исключат из Рыбколхоза. На сейнере он был механиком, а ещё и секретарем комсомольской организации.
С первых дней работы в море он увидел, что экипаж сейннера нарушает закон. Загрузив «под завязку» трюмы рыбой, он распродает её по завышенным ценам ожидающим на «чужом» берегу автомашинам и спекулянтам. «Домой» иногда доставляет остатки, а иногда и нет. Или шторм, якобы, препятствовал лову, или «кошельки» с рыбой сорвало, или иные причины. Ракитский пытался «провести работу» с комсомольским составом сейнера, но его дружно направили по известному русскому адресу. Обратился с докладной к председателю Рыбколхоза, в Горком комсомола, в профсоюзную организацию. Как же так? Это ведь расхищение! Убыток Рыбколхозу, Государству!
Кроме того, Ракитский увидел потрясшие его неокрепшую душу махинации «великих людей»: капитанов не только колхозных сейнеров, но и БМРТ (Больших морозильных траулеров); ответственных сотрудников Азово-Черноморского Рыбфлота и Азовского завода. Оказывается, все эти лозунги и сообщения о награждении орденами и медалями рыбаков за якобы перевыполненные планы – один обман! Месяцами рыбаки не выходят из своего порта, в полном упадке рыболовное снаряжение и оборудование. Он увидел, что и выходить не обязательно. Придумали сложную систему покупки и обмена квитанций об улове рыбы, не выловив ни одной тюльки, не говоря о белуге. А выловленные тонны рыбы распродавали в чужих портах, деньги присваивали.
С «комсомольским задором» и цыганской страстью Ракитский решил бороться с беззаконием. А иначе зачем он клялся на знамени при приёме в комсомол? Зачем он клялся своей матери, что никогда и никого не обманет и другим не даст это делать? Мамка хоть и умерла, но она ведь живёт в его душе, а душу убить не может никто!
К тому же он будет коммунистом и выучится на председателя Рыбколхоза!
После такого погромного разоблачения, меры были приняты незамедлительно: Ракитского уволили и поставили вопрос об исключении из Рыбколхоза. Кроме того, предложили выселиться с семьей из бывшего продуктового ларька, который был предоставлен Ракитскому, как молодому специалисту для проживания. Там ютились его молоденькая жена с грудным ребенком. Помещение было цементное, без отопления.
Поставили электроплитку, кипятили чайник, заливали в резиновую грелку, и вся дружная семья была согрета. А теперь вот выселят…
— Не выселят, — говорят я, — и работать будешь. Допущены такие нарушения трудового законодательства, что суд восстановит тебя автоматически. Иди и сдавай заявление, в суде я тебя поддержу.
Дело рассматривал заместитель судьи, пожилой нарзаседатель.
— Нужны представители общественности в суде. Я уже вызвал. Дождёмся и начнём.
В коридоре раздается бравурная мелодия в исполнении хриплого лирического тенора:
Эх, хвост – чешуя,
Не поймал я – ( — )
Ни… ( пауза ) … чево!
И так раза два-три. В зал входят группой. Поющий – посередине. Двое взглянув в сторону Ракитского, нее дождавшись вопросов судьи, возглашает:
— Н-н-н-нет! Н-н-ни-когда! Ут – то-пим! И эх, хвост – чешуя! Не поймал я ни… чево… Эх, хвост…
Он стоит перед судебной трибуной, его сильно качает. Сказывается море. И морская цепкость и устойчивость…
— Есть ходатайство об отложении дела, заявляю я.
— Ну, вот видите, — говорит судья, — общественность возражает против восстановления Ракитского. Слышали мнения представителя?
Через неделю «настоящий» суд восстановил Ракитского на работе, с оплатой за вынужденный прогул. Но тут-то и началась его Via dolorosa – дорога страданий.
Жена Ракитского – юноя, наивная девочка, хотя и родила дочку, но брак с Володей не регистрирует, т.к. ей объяснили в Рыбколхозе, что ему здесь работать не дадут, он уедет в табор и заберет ребенка. Мать её, по словам Володьки, «божественная», т.к. сектантка, вообще хочет забрать ребенка себе и не разрешает регистрировать Володю отцом.
Наконец, он пришёл, радостно сообщил нам, что завтра выходят в море, на лов рыбы. Через несколько дней является чернее ночи: подает копию заявления жены, на имя Горкома комсомола, что она не хочет жить с цыганом, т.к. «ребенок не от него».
Дома он не обнаруживает ни жены, ни ребенка, да и самого «дома» нет. Сняты двери, окна, обрезана электропроводка, рабочие из Рыбколхоза рушат стены, хохочут:
— Уговорили в комсомоле твою дуру, напугали, велели заявление написать, а тёщу устроили на работу в Азове, квартиру обещали. Давай и ты туда вали!
В очередной выход в море – небывалый улов! Нужно срочно сбыть его «налево», а тут проклятый цыган с его «честностью». И не споить его: не пьёт, не курит, матери поклялся. Придумали. Решили инсценировать кражу и побег Ракитского с сейнера. Взломали судовую и буфетную кассу, деньги зашили в подкладку его куртки. Капитан дал ему какое-то поручение на берегу, а сами без него отошли, распродали по пути рыбу, заявили в милицию о краже и побеге.
А Ракитский, не найдя на берегу ложно названного адреса, не найдя на месте своего сейнера, понял провокацию. Он сразу отправился на почту, сделал перевод обнаруженных денег в адрес всего председателя, а сам берегом стал добираться до родного Рыбколхоза, где его уже ожидала милиция и приказ об увольнения за кражу, прогул и за самовольное оставление судна.
Я снова оформила исковой материал о восстановлении Володьки на работе. Снова добилась успеха. И теперь уже вся моя семья помогала цыганёнку. Муж Эдуард, он тоже адвокат, — подарил ему своё зимнее пальто с меховым воротником, шапку, перчатки. Правда, в этом Ракитский «утонул», но зато радости его не было предела.
— Валентина Николаевна, а можно я вас буду называть «мама»?
— Нет, нельзя!
— А почему?
— Потому что, маму тебе всё равно никто не заменит. Ты уже взрослый, сам папа. Найдешь свою «божественную» тёщу, её можно называть мамой.
— А тогда я вас про себя буду называть сестрицынкой. Я уже и так думаю, что вы моя сестрицынка.
— Ну, про себя называй!
Потом его нашли на берегу в районе Толстого Мыса, он был избит, без сознания, со слезами обморожения. Он в больнице отказался говорить, что с ним произошло, кто виноват. «Я сам с ними разберусь!» — отвечал он дознавателям.
Он упрямо добивался работы, был хорошим специалистом-механиком. В отличном состоянии содержал своё машинное отделение, был дисциплинированным, аккуратным, непьющим. Это всё слова из отзывов его начальство о нём.
Но он с тем же упрямством не давал им воровать и наживаться на колхозном добре! Не давал – и всё!
«Ведь чем больше мы выловим и сдадим, тем больше достанется всем нашим хорошим, честным людям» — это он говорил на комсомольских собраниях и сходках.
Как-то он воспрепятствовал подойти судну к чужому берегу, и они прошли мимо ожидавших их десятков машин скупщиков. Было морозно, ветрено. Ему на судне устроили «тёмную», т.е. били его, предварительно набросив кусок мокрого брезента, а потом оставили на палубе раздетого, в одной тельняшке на сильном норд-осте. Но улов он спас. Битый, изодранный опять явился к нам в исполком, гордился тем, что доказал «этим», что цыгане не болеют.
Вот теперь врач Тунцова рассказывала, что он лежит отравленный фреоном. Нам он по секрету рассказал, что они открыли холодильную камеру и заперли его там. Думали, что он там «загнётся», а он опять живой! И всё равно не даст распродавать рыбу! Не даст!
Так прошло полгода. Был жуткий мороз с ураганным ветром. Набережная была покрыта толстым льдом, куски льда бились со стеклянным звуком о каменные ограждения. Ночью два судна выбросило на берег. Они лежали под толстой корой льда, как погибшие чудовища. Я сидела в шубе в юркосольтации, в исполкоме. Посетителей не было.
За окном грохотало море. Окна были в десятке метров от воды. Вошел Ракитский. Он был в своей расписной теперь уде потрепанной рубашке без рукавов, в лаковых туфлях на босу ногу. В руке он держал Эдиково зимнее пальто и шапку. Поздоровался. Стоит… Смотрит…
— Тебе не жарко в рубашке, Володя?
— Нет… Я вот принёс это… почистил… Спасибо.
Он кладёт на стул пальто и шапку.
— Сестрицынка… я вас так давно называю… больше не надо ничего не пишите мне… не надо… спасибо.
Его пылающие «цыганские» глаза сейчас были не агатово-черными, а светло-серыми! Почти белыми! Такой феномен я уже наблюдала в своей жизни. Небесно-голубые глаза одного поэта в момент «исступления» сделались черными.
В глазах цыгана я увидела «нездешнее»… Взор, обращенный как бы внутрь себя… Меня охватила жуть… Он ссутулился, сделал шаг к выходу…
— Эй, Ракитский! Стоп! – я порылась в сумке, — вот тебе рубль. Иди быстро, купи две буханки хлеба и отнеси к нам домой!
Нет… поздно… не могу…
— Как это ты не можешь?! Что это тебе поздно?! Я могу тебе полгода возиться с твоим делом, да ещё бесплатно? Первый раз попросила о любезности – пойти и купить хлеба. Поздно ему! Магазин ещё открыт – не поздно. Бедненький Эдик дежурит за 40 км в Пшаде, Коля в вечерней школе, я вот здесь мерзну. А дома ни куска хлеба, не топлено… да ещё добираться туда по урагану, автобусы не ходят…
Он слушал всё ещё «спиной».
— Кстати, — продолжала я свой патетический монолог, — может быть, сможете, товарищ Ракитский, и печку у нас в доме растопить? Если вы не очень заняты… пробегитесь пять километров за больницу, как мы каждый день… вот адрес, ключ на видном месте – под Колиным объявлением со стрелой: «Ключ здесь!» найдешь!
Он уже обернулся:
— Тогда я надену пальто и шапку?..
— Как хочешь, ты же любишь в штормовую погоду на палубе в тельняшке полёживать…
Он уже рассмеялся. Махнул рукой, схватил бумажку с адресом, рубль, запахнулся в тёплое пальто, из-под которого едва выглядывали тоненькие ножки в лаковых туфлях на каблуках – и исчез.
Когда мы вечером сползлись к дому по такому жуткому урагану, нас ожидал сюрприз. Первым пришёл Коля. Он увидел в доме незнакомца, который мыл полы.
— Ты кто такой, парень? Как ты влез сюда и что делаешь?
— Не видишь, что ли? Драю палубу! А вообще я – цыхан… Володька… протри ноги у порога!
— Всё ясно. А где мои родители, может в табор ушли?
— Не! Скоро придут. Вымой руки, нарезай хлеб, а я пожарю рыбу, принёс из рыбстана. Но сначала слей мне воды.
Коля говорит: «я с ужасом через стекло на веранде увидел, что Володька во дворе скидывает с себя одёжку и намыливается. А теперь, говорит, лей на меня из ведра! Иначе, мол, не согреться!»
Мы с Эдиком вошли в жарко натопленное жильё, на столе, на большом блюде – хорошо прожаренная с хрустящей корочкой рыба-игла, хлеб, чай. Цыганёнок стоит у печки, вся его тщедушная фигурка вдвое обернута моим фартуком, голова повязана какой-то тряпицей. Её выдал ему Коля, как «дежурному по камбузу».
— Володя, садись за стол.
— Не! Не сяду. Кто я такой, чтобы с вами за столом сидеть? Я постою здесь.
— А ну, Володька, садись, пока я не накостылял тебе! Не задерживай движение! – скомандовал Коля, уплетая рыбу. – Так и быть, завтра я буду дежурить у печки.
Володька с веранды принёс хозяйскую табуретку, присел с краешка, но есть не стал. Совсем застеснялся.
— Ну, я пойду, — говорит он, обращаясь к Коле.
— А где ты живешь?
— Да, неважно…
— Как неважно? Тебя же сметет ураганом! Нет, сегодня ты ночуешь у меня. Я даже дам тебе свой спальный пионерский мешок, с капюшоном. Я в него уже не влезаю, а тебе в самый раз.
Коля и Володька почти ровесники, но Коля наверно в два раза выше и шире его.
Ракитский уже неделю живёт у нас. Приходит раньше нас всех, топит печь, чистит и жарит рыбу и картошку. Рано ложится на промерзшей открытой веранде, на раскладушке и в спальном мешке. Уходит среди ночи, часа в 3 – 4 на работу. Ремонтируют сейнер, машины, сети.
Вечером мы с Колей и Эдиком уговариваем его, показать нам карточные фокусы.
— Нет, я поклялся мамке – карты в руки не брать!
— Володя, ну это ведь не для игры, а для фокусов, покажи…
— Сделайте «крап», самый маленький, а я его найду.
Коля поставил точку на «бортике» карты. Володя мигом вытащил её, вроде бы даже и не глядя.
— Валентина Николаевна, возьмите колоду, перетасуйте её, накройте чем-нибудь и вынимайте карту за картой, сидя в углу, ко мне спиной.
В присутствии «понятых» — Эдика и Коли, я проделала все манипуляции, он безошибочно угадал все карты, которые я вынимала из колоды. Поскольку я ничего не понимаю в них, то Эдик и Коля помогали мне, шумно восхищаясь цыганским искусством.
Володя так виртуозно обращался с картами, показывал нам такие чудеса, что мы с Эдиком испугались, не вернулся бы он к «пороку». И спрятали карты.
— Валентина Николаевна, а вы тоже как цыганка: как вы угадали, что я тогда топиться пошёл? Ну,.. когда за хлебом послали?
— Потому что хлеб был нужен. Утопился бы, кто бы нам хлеба купил?
Так прожил он у нас несколько дней. Послезавтра выход в море, на лов рыбы. Володька связал в узелок Колин подарок – спальный мешок, пару книг Джека Лондона и Хемингуэя, и отбыл «в сторону моря», как тогда острили о пропавших самолетах.
Все документы у Ракитского выправлены. Прокурор сделал предупреждение капитану сейнера и председателю рыбколхоза о немедленном исполнении судебного решения, о немедленном восстановлении Ракитского на работе. Прокурор беседовал и с Ракитским:
— Иди и работай. Нос не суй, куда не просят. Хай воруют, будь они прокляты! В море рыбы ведь не меряно, чего ты её считаешь? А колхоз и без твоей заботы обойдется.
Утром с Эдиком собираемся на работу. Коля на веранде чистит рыбу:
— Эх, Володьки нет! Сегодня ведь его очередь на камбузе… А он море бороздит. Наконец-то! А что это там, у калитки? Собак5а что ли?
Он выскочил на мороз, наклонился над чем-то, тащит волоком… Володя! Без сознания что ли? Втащил его на веранду, уложил на пол. Пальто в грязи, без шапки. Лицо побитое. Руки с тоненькими черными пальцами скрючены, как птичья лапа. И сам он со своим птичьим носом, как жалкая подбитая чайка.
— Коля, он живой? – суетимся с Эдиком.
— Пульс есть! Сейчас я его оживлю, осмотрю только… Володя! Володька! у него в руке бумага зажата. Я расцеплю его пальцы, достаньте…
Я развернула скомканную телеграмму:
«Геленджик, Рыбколхоз, Ракитскому. Срочно выезжай на похороны старшего брата. Соседи».
Володьку усадили, дали горячего чая.
— Вот, — содрогаясь говорит он, разворачивает руку, ищет бумагу, — вот, принесли прямо на сейнер, перед отходом. Сам капитан отдал и деньги на дорогу сунул, — вот сюда… Это мой единственный брат! Нет, я лучше сдохну, не хочу больше жить…
— А ну, подожди сдыхать, что-то здесь не то!
Коля, на ходу одеваясь, схватил телеграмму и исчез. До города километров пять-шесть, буду его ждать, не пойду на работу. Эдик расстроенный ушел. Володька комочком свернулся в пальто и в голос рыдает. Спрашиваю:
— Как ты сюда добрался из порта?
— Не помню. Кто-то ударил в лицо… Выбросили…
Коле на телеграфе объяснили, что такой телеграммы не поступало, и, вообще, это изготовлено на бланке, который имеется в кажэдом учреждении. Коля – к прокурору, оттуда в контору Рыбколхоза. Сидит секретарь Салмина и перед ней стопочка точно таких же бланков. Колька схватил для образца и обратно к прокурору… Домой вскочил распаренный, весёлый:
— Володька! не хнычь! Жив твой брат! Вставай, вставай, жарь рыбу, сегодня твоя очередь. Давай я проверю, кости у тебя целы? Тогда вставай.
Но встать он не мог, впадал в обморочное состояние. Коля сбегал в больницу, — она рядом, привёл знакомого хирурга.
— Здорово его помяли, — говорит врач, — заберём его в травматологию.
Полежал он там. Опять ожил. Прокурор возбудил уголовное дело, предложил провести расследование по фактам злостного хулиганства, систематического истязания, причинения телесных повреждений, покушения на убийство, неисполнение судебных решений и etc.
Характеристики на Ракитского из училища, ещё откуда-то:
«Дисциплинированный, старательный, уважительный, в быту скромен (любимая формулировка того времени), комсомольский вожак, участник художественной самодеятельности, может быть направлен… для дальнейшего обучения и повышения образовательного ценза». И таких несколько штук.
Бедное, несчастное одинокое существо. Он решил жить честно и бороться со страшной Системой. Чтобы никто, и никогда, и ничего не воровал, и чтобы всем жилось очень хорошо! Он дал клятву матери и Комсомолу!
Трепали и терзали не только цыганёнка, но и его Защиту (в моём лице). Куда меня только не вызывали, кто только со мной не беседовал! Столько внимания! А я всего-то составила исковое заявление о восстановлении человека на работе, затем следила, чтобы выполнили судебное решение.
Особенно часто вызывала меня «по делам» первый секрктарь Горкома КПСС – Беломорова Валентина Михайловна. Сначала я ходила туда, хоть я и беспартийная. Однажды я «отпала». Явилась по приглашению, но просидела в приёмной больше часа. Наконец, из кабинета «Примы» вышла ярко накрашенная, явно ненормальная старушонка. Вошла я. Стою. «Прима» курит «Беломор». (Комильфо: черный с атласными лацканами костюм, галстук шнурочком, юбка – почти мини, колготки – цвета загара, белые лаковые лодочки, такой же кейс).
— С вами разговор будет короткий, товарищ Богатырева. Вы там, говорят, возитесь с этими супругами, учителями Штерн? (фамилия изменена). По гостям ходите? А вы видели у них в проходной комнате стоит большой фикус, весь увешанный использованными презервативами. Штук двадцать висит? Видели? Только что была у меня их мать и рассказывала, возмущалась. Нужно бороться с такими аморальными проявлениями! А ещё учителя! Так вы видели?
— Я вас разочарую. Ни бороться я ни с кем не буду, ни отвечать на подобные, извините, дурацкие вопросы.
Я повернулась, уже собиралась уходить.
— Постойте! У меня к вам ещё вопросы.
— Зачем же я буду стоять? Я лучше сяду.
Положив свой кейс на маленький столик, я хлопнулась на боковое кресло, положив ногу на ногу, коленями выше стола (по причине узкой короткой юбки).
Задохнувшись от очередного «выхлопа» папиросного дыма, я достала свою длинную, черную американскую сигареллу, схватила со стола начальницы зажигалку и тоже зачадила ей в лицо.
— Слушаю вас с удовольствием, Валентина Михайловна, — скромно обращаюсь к обомлевшей от моей наглости начальницы.
Наконец, она овладела собой, глубоко затянулась, выдохнула:
— Скажите, только честно. Зачем вам этот цыган? Ведь у вас же такой хороший муж!.. И взрослый сын, — вспомнила она. – И при такой семье!.. Цыган… Зачем вам это?
Хорошо, что я успела сесть, иначе, наверное, упала бы. Значит, правда, это она распространяла пакостные домыслы, чему я до этого не верила. Но и это ещё не все.
— Скажите, а зачем вам педофил этот дался? Вы же его оправдали? Он-то вам ещё зачем? Теперь они все про вас спрашивают, мне из милиции сообщили, что вы – «звезда педофила».
Я стала её разглядывать. Просто молчала и разглядывала. Как такие люди живут на свете? Откуда они?! Задумалась как Поэт над цветком:
Где рос? Когда? Какой весною?
И долго ль рос? И сорван кем?
Чужой, знакомой ли рукою?
И положён сюда зачем?
А в самом деле – зачем? Зачем эти гадкие люди рассажены среди нормальных людей?! Впрочем, История нас рассудила, прогнав взашей всех этих истинно лишних людей.
Ну, а пока…
Какой приём мне устроили «по делу Ракитского». Из Азово-Черноморского управления! В клубе рыбаков был накрыт стол. Красной тканью! Морские начальники в парадной форме (звания я не понимаю). Главное, высокие и молодые, человек десять – дружно поднялись из-за стола, встречая меня. Дам не было.
Мне отведено было место во главе стола.
— Ах, ах! Какое общество! Чем обязана?
Я демонстративно поставила себе на колени кейс и стала смотреть на часы. Будто я очень спешу и приглашена не вовремя.
От бокала и угощения сразу отказалась: «к великому сожалению – сейчас судзаседание! А от шампанского я буйная и опасная для общества, особенно для мужского!» посмеялись. Помолчали. Один из них, оказалось, в прошлом знакомый Эдика, заговорил:
— Видите ли, тут у вас…
Монолог был длинным, аргументированным, смысл его заключался в том, что нужно обезвредить Ракитского, получить от него письменное извинение за причинение неудобств Азово-Черноморскому бассейновому управлению; получить от него заявление, что он оклеветал на комсомольском собрании каких-то капитанов сейнеров и БМПТ; пускай напишет, что был пьян и всё выдумал. Пускай напишет прокурору, что опровергает все обвинения в адрес капитанов сейнеров «Топорок» и т.д.
Говорят, вы на него оказываете большое влияние. Слушаем ваши условия.
Они очень скромные: восстановите его на работе механиком сейнера «Топорок», выдайте ему зарплату и за вынужденный прогул и предоставьте какой-нибудь шатер. Ему негде ночевать. Его жильё разорили топорами вместе с его жалкими пожитками.
— Ох, как драматично! – засмеялись красивые моряки.
— Драматично. Я бы сказала – трагично. Он – фанатик. Всё терпит и прощает. Лишь бы, говорит, душу не убили. Не доводите его! Иначе он разбоем займется, не дай Бог! И ещё, мне не понятно, что это столько людей задействовано по этому, в общем-то, мизерному делу?
Ничего не сказали моряки, только как Золотая рыбка, — хвостом вильнули и отбыли.
Приехал из Москвы корреспондент центральной многополосной газеты «Водный транспорт» с готовой статьей. Там тоже была фамилия Ракитского.
В юрконсультацию зашел собкор «Известий» по Краснодарскому краю – Дармодехин. Шумный, настойчивый, смелый журналист. Я с ним уже имела общие дела. С ходу набросился:
— Почему ты не позвонила мне по делу Ракитского?! Мне уже из Москвы поручили разобраться. Дай досье!
— Иди в суд, прокуратуру, — ты же знаешь, там и знакомься. А у нас адвокатская тайна!
— Какие у вас тут тайны?! Я сейчас от Беломоровой, она совсем охренела!
(Золотые слова, подумала я. Но промолчала).
— Я спрашиваю, почему расправу не остановите над молодым честным парнем? Почему он, отличник коммунистического труда – то премии получал, то теперь, как бродяга скитается по чужим углам?! Знаешь, что она мне ответила? Сначала сядь! Она говорит: «Он не по чужим углам, а хорошо живет у своей любовницы адвоката Богатыревой». Веришь?
— Верю. Что ж тут тебя удивило?
— Я заорал на неё: да вы понимаете, что вы говорите, Валентина Михайловна?! Я знаю всю эту семью: Эдуарда Богатырева – чудесного мужика, сына Кольку – талантюгу. А вы, говорю, видели Валентину Богатыреву? А этого цыганёнка видели?!
А почему же тогда он у них очутился, уже несколько дней живёт, а они сами без квартиры? Почему? – лупит на меня глаза «первая».
— Да, потому, говорю, что они добрые люди! Понимаете? До-бры-е люди! Нормальные люди!
Валентина, думаешь, она что-нибудь поняла?
— Думаю, что нет. Но теперь ты мне объясни, Володя, почему такой вселенский ажиотаж вокруг дела о восстановлении на работе цыганёнка?
— Э-э-э! А ещё юрист! Да он такие струны потянул! Скоро процессы начнутся погромные. Рыбку-то вы домой не привозите, а сбываете, в том числе и за рубеж. Флот развалили. Сети, как старые чулки, лапами штопаете. В море не выходите, а квитанции получаете, приписки делаете! Паразиты вы!
— Ну, вот и мне досталось.
Действительно, были шумные судебные процессы, в том числе и памятная всем кампания «Океан».
Но это было чуть позже.
А пока…
Звонит прокурор Василий Иванович, добрейший человек, инвалид Войны, грузный крупный мужчина без ноги.
— Ну, что, Богатырева, наконец, ты дохавкалась! Взял я под личный контроль восстановление энтого цыхана на его сейнер «Топорок» — будь он проклят! Обязал капитана дать мне письменный отчет. С тебя флакон!
— Конечно, конечно, Василий Иванович. Спасибо вам!
Дома мы шумно отметили это сообщение. Послали Володьку на рыбстан купить рыбы. Он принёс целый старый портфель, выданный ему Колей специально для этой цели. Эдик принёс «на троих» бутылку пива «Будвар». Володька и пива не пьет.
Завтра на рассвете в море! Коля с вечера окатил «мыльного» Володьку на дворе ледяной водой. Не вставать же Коле из-за этого на рассвете!
Поздним утром Коля и Эдик ещё спят. Я выхожу на веранду.
— Это что такое?! На раскладушке сидит Володька, закутавшись в Эдиково пальто.
— Ракитский! В чём дело? Ты почему не на работе?
— Мамка не велела!
— Ты что с ума сошел? Какая мамка?
— Моя мамка. Во сне сказала – не ходить в море.
— Да ты просто негодяй! Сотня людей с ним возится, газеты пишут… А ну, марш сию минуту! Пока не проснулись парни! Если ты опоздаешь к выходу сейнера, к нам больше не являйся!
— Хорошо, хорошо, я пошел.
Когда мы перешли в этот домик, хозяин снял себе комнатушку поблизости и постоянно заходил к нам. У него была собака Шарик, туловище у Шарика было как у овчарки, а лапы короткие и кривые, как у таксы. Морда и глаза необыкновенные! Прекрасные! Как и всякое разумное существо, Шарик имел свои установки, пристрастия, капризы. Он не пошёл жить вместе с хозяином, а остался с нами, причём другом выбрал Эдика. Но когда мы говорили, что надо бы позвать Петровича – дров напилить, воды принести, Шарик мигом бежал и приводил хозяина к нам. А тот даже не удивлялся уму собаки.
— Подождите, что он вам летом будет делать.
Летом он водил гостей к морю, на нашу песчаную площадочку. Проследив, что они устроились, возвращался домой. Через пару часов Коля говорит:
— Шарик, посмотри на часы, (они висели в комнате), пора вести всех домой, они же там обгорят. Поругай их и веди!
Шарик мчался к морю и лаял на наших до тех пор, пока они не поднимались и не шли домой.
Потом вообще смех: Шарик отведёт гостей к морю, возвратится, спит в тени. Через 2-3 часа без всякого напоминания царапается в дверь – «посмотреть на часы». Посмотрит и бегом к морю. Вечернее купание – та же процедура. Непременно перед уходом требует открыть ему дверь в комнату – «посмотреть на часы», затем – к морю.
Ещё он требовал, чтобы при беседе двух и более лиц непременно присутствовал и он. Лежит, слушает, смотрит на говорящего. Потом на собеседника. Потом опять, наклонив голову набок, — на оппонента. Запереться от него было невозможно. Он бросался на дверь, требуя её открыть, — спокойно ложился и слушал. Если демонстративно брали газеты или углублялись в чтение книг, Шарик терял интерес и выходил из комнаты.
Вот такой был смешной пес.
От угла веранды до дерева была протянута проволока для просушки белья. Я снимала белье и складывала его на топчан, а потом готовила к глажению. Как-то утром вижу — все мужские рубашки сняты с проволоки и беспорядочно уложены на топчан и рядом – на траву. Уточнила у ребят, почему не сложили, а частично сбросили. Отрицают, говорят, не снимали. Спрсила у Хозяина. Он вообще ответил, что «презирает снимать белье, т.к. это не мущинское дело». В следующий раз, развесив белье, оставила его там на ночь. рано утром слышу, позвякивает проволока. Начала подглядывать через окно на веранде: «не вор ли какой». Вижу Шарик снимает белье и тащит его к топчану. Низко висящие предметы он без труда стаскивает и «везет». С рубашками сложнее: он подпрыгивает на своих коротких лапах и зубами снимает. Потом опять идёт на задних лапах за следующей вещью. И всё тащит к топчану.
Я разбудила Эдика, чтобы позабавить его и посмотреть на помощника. Он, вдев ноги в тяжелые полуботинки, выскочил и с разбега, как при одиннадцатиметровом, так ударил Шарика под брюхо, что тяжелая собака взлетела со страшным криком и грохнулась оземь. Пёс полз на боку к кустарнику. Пока я искала халат и выскочила, его уже здесь не было. Сначала были крики и визг, потом и это молкло. Коля, Хозяин долго его искали. Не нашли. Хозяин, увидев Эдика, отворачивался и, набрав в рот слюны, гадливо сплёвывал. «Адвокат. В шляпе. Животную животину убивать. Неэтично и паскудно».
Уже перед холодами Коля увидел Шарика в перелеске за домом. Стал звать его, но он не подошёл. Стал носить туда еду, но Шарик не появлялся. Выпал снег, поодаль от дома появились следы, но Хозяин сказал, что это шакалы ходят. Так мы ждали и горевали. А Эдик плакал крупными слезами.
— Зачем ты так сделал? – задавала я глупый вопрос.
— А зачем он трогал мою рубашку? – ещё глупее отвечал он.
На чём мы остановились?..
— Сейчас же иди на работу! – кричала я Ракитскому.
— Ну, хорошо, хорошо, иду.
Из юрконсультации я позвонила в Рыбколхоз, вышел ли сейнер «Топорок» в море. — Да, вышел – ответили.
Ну, теперь то он «бороздит море» — радовались мы за Володьку, сидя с Колей в холодной комнате.
Ещё не успели затопить. Лежит настоящий снег уже несколько дней, даже приятно мне, ленинградке. Рассуждаем на эту тему. Вдруг лай под дверью! Шарик! Открыли дверь. Шарик! Миленький, скорее домой! Но он не входит в дом. Он, припадая на лапы, с визгом лает и вызывает нас. Отбежит к калитке, вернётся и вызывает. Присматриваемся к нему.
— Тревога какая-то! – говорит Коля, набрасывает куртку и выбегает.
Я тоже за ним. Шарик мчится, оглядываясь на нас, по нашей «летней тропе» к морю. Вижу Коля над кем-то наклонился, кого-то поднимает. Подбегаю: Володька! Он в тельняшке, руки сзади связаны веревкой. Он стоит на коленях лицом к морю и, наклоняясь туда- сюда, хрипит, что-то говорит. Коля его поднимает, он сползает и вновь хрипит:
— Проклинаю! Проклинаю! Мамка, прокляни их! Море, возьми их! Возьми их, море!
Коля пытается развязать узел.
— Потащим его за плечи и ноги домой. Ну, нет, у меня ничего не получается. Видим, чуть в стороне валяется Эдиково пальто. Я его поднимаю, Коле говорю:
— Тащи Володьку сам, как хочешь, а у меня ноги отнимаются.
Коля то несёт его, как ребенка, то тащит волоком. Шарик сначала помчался домой, потом опять нас подгоняет. Володька раза два вырвался у Коли, поворачивает обратно, бежит, спотыкается, падает.
— Хочу в море! Туда, к ним! Забери их море! Мамка, родненькая, прокляни их!
— Ты долго будешь бесноваться, а ну, иди спокойно. И треснуть тебя нельзя, живого места нет! – возится с ним Коля.
Дома разрезали веревки на руках. Коля помчался в больницу за машиной, взяли в неврологию. Позвонили в милицию. Пока собрались дома, растопили печку, кое-как успокоились, смотрим: Шарика опять нет. Спросили у Хозяина: «Нет, не приходил, бедолага».
Когда Шарик сопровождал гостей к морю и обратно, он соблюдал все правила уличного движения. Смотрел налево, ожидал. Потом направо. Если дорога свободна, лает, зовёт людей. То же и обратно. В эти дни он так и не появился. Увидела я его через два-три дня, когда Хозяин Петрович нёс его неживого за хвост, в лес. Хоронить.
— Как же так, Петрович, что с ним случилось?
— Я видел из калитки, как он вышел, стал посреди дороги и стоял, пока его не сбила из-за поворота машина. Так и стоял, и ждал. Он перестал дезориентировать в пространстве. Надоело жить.
Так и сказал: «дезориентировать в пространстве».
В больнице сказали, что Володька всё пытается убежать, бредит, говорит, видно, по-цыгански. А по-русски кричит: «Пустите меня к ним, хочу увидеть! Море, возьми их!» — всё повторяет одно и то же.
Не знаю, через сколько дней… но лучше вот, из газеты: «… недалеко от Геленджика на траверзе мыса Идокопас, затонул сейнер «Топорок» рыбколхоза им. Парижской коммуны. Морская пучина поглотила судно и 13 членов экипажа».
Володька долго лежал в больнице. Коля ходил к нему. Выяснил, что его сбросили с судна, предварительно связав руки. А как он тогда очутился у нашего берега? Вплавь со связанными руками? А откуда пальто? Сухое. А сам он, голова и вся одежда мокрая, промерзшая. Сильное переохлаждение. Ситуационный невроз. Категорически отказывается отвечать на вопросы милиции, и даже Коли: «Мамка не велит».
Оформили ему направление и характеристику в какое-то хозяйственное спецучилище для председателей рыбколхозов. Прислал нам два-три письма, выписки из зачетной книжки с хорошими оценками. Потом пропал из поля зрения.
Прошло много лет. У меня появилась доченька. Мы живем в новой квартире. Я работаю, дочь учится. Мы с ней одни. Нет Эдика, ушел из жизни Коля. Мы в глубоком трауре. С нами в печали и наша собака ньюфаундленд Кармен.
Вечер. Звонок в дверь. Я всегда открываю, не спрашивая. На лестничной площадке стоит раздутый как шар человек. Сине-сизое лицо тоже раздутое. На плече торба. От него исходит ужасный смрад и перегар. Человек в отрепьях.
— Я дома не принимаю, извините, — хочу закрыть дверь.
— Подождите, вы не узнаете меня? Я – тот цыхан… Володька. Сестрицынка, мне нужно вам сказать, что я теперь вор, грабитель, пьяница, бежал из тюрьмы. Только хотел вас увидеть и сказать: честно жить нельзя! Душу мою убили.
— Володя, возьми (даю ему пятерку), пойди на Горького,16. там принимают бродяг. Я не могу с тобой говорить. У нас горе.
— Нет, денег не надо. Можно я вам дам? У меня их очень много. Я ведь карточный король. Только жить больше не хочу. Душу мою убили…
Говорят, в том доме ночью ограбили и убили какого-то картёжника. Это никого не испугало и не удивило. Дом был под боком у милиции. Принадлежал он Оле Вдовкиной, о которой шла речь в первой книге. Там были созданы все удобства для досуга и наслаждений определенной прослойки общества. Ныне этот дом снесён, а Оля ушла в мир иной. В описываемый период Оля показывала глубокую траншею во дворе. Туда было проведено электричество. Сверху траншея была накрыта кусками железа, фанеры, ДСП, застлана шифером. Для защиты от атмосферных осадков и нескромных взглядов милиции. Внутри же – только лёжа! – могли размещаться за невысокую плату разные бродяги, бесприютные картёжники, наркоманы, незнакомцы с автостанции. Оля еженощно и ежедневно ходила туда к автобусам – за клиентурой. Каждому гостю гарантирована была вожделенная «травка», бутылка вина, стакан самогона, легкая скромная закуска. Рассчитывался же гость чем Бог послал: своей одежкой, стащенными с ног башмаками, а иногда и жизнью.
Мы ещё не раз вернемся в этот дом.

ПАМЯТИ ВАЛЕНТИНЫ НИКОЛАЕВНЫ БОГАТЫРЕВОЙ. Reviewed by on . 5 ноября ушла из жизни Валентина Николаевна Богатырева, известный адвокат,  писатель. Родившись в семье ленинградского судьи Николая Кирилловича Гавена, позже р 5 ноября ушла из жизни Валентина Николаевна Богатырева, известный адвокат,  писатель. Родившись в семье ленинградского судьи Николая Кирилловича Гавена, позже р Rating: 0

Комментировать

scroll to top